Читаем без скачивания Не попадись! - Джош Аллен

Вернее, все.

Вот, например, Арнольд Пассерини.

Когда я зашёл в класс на первый урок в учебном году, Арнольд уже сидел на своём привычном месте. Одной рукой он держал карандаш, а другой поглаживал свои усы.

Стоп, усы?!

Вернее сказать, это был пока лишь какой-то хилый рыжеватый пушок, но Арнольд явно им очень гордился и изо всех сил пытался привлечь наше внимание к этой новой детали своей внешности. Надо сказать, это отлично работало.

За эти девяносто два дня лета и первое сентября Арнольд Пассерини умудрился отрастить усы.

Я потрогал кожу под своим носом – ни единого волоска.

Или вот, Бекки Уильямс. Мы с детского сада называли её Веснушкой, потому что она вся была усыпана ими – у неё были веснушки на щеках, на ушах и даже на веках. А сегодня вдруг обнаружилось, что она от них каким-то волшебным образом избавилась. Я прищурился, чтобы убедиться, что меня не подводит зрение, но у неё и впрямь больше не было веснушек – ни одной. Как будто она просто взяла и выросла из них в один день.

Как это вообще? Я уставился на свою руку. На моём левом локте всю жизнь была кучка родинок. Но их было, как всегда, шесть – ровно столько же, сколько и всю мою жизнь. Но кожа Бекки теперь была белоснежной и чистой, без единого пятнышка, как посуда в дорогих ресторанах.

На пороге показался Митчелл Симонс. Он всегда был самым низким, но теперь, проходя через дверь, он лениво, как бы случайно, коснулся рукой верхушки дверного проёма. Как будто он с первого класса так делал.

А вон в первом ряду сидит Кейко Хаттори. Сколько помню её, она всегда говорила о том, как сильно хочет проколоть уши. И вот сегодня она сидит на первой парте, и золотые колечки поблёскивают в её ушах.

Справа от меня была Майли Вон. Её волосы всегда были пушистые и вьющиеся, однако сегодня она решила их выпрямить. Сара Уилсон слева от меня, наоборот, накрутила свои прямые и гладкие волосы.

Хулиан Родригес всегда был этаким круглолицым толстячком нашего класса, но от его прежнего вида не осталось и следа. Он стал худым, как щепка. Хулиан смотрел в окно, а я смотрел, как свободно висят рукава футболки на его тонких руках.

Все вокруг вытянулись, похудели, отрастили волосы в разных местах. Повзрослели, одним словом.

И это – всего за девяносто три дня.

Кажется, в классе был только один человек, которого не коснулись никакие изменения.

Это был я, Престон Синглтон.

В конце пятого класса перед каникулами мой рост был ровно сто пятьдесят сантиметров, а вес – сорок четыре килограмма. Мои волосы были прямые и чёрные, а глаза – маленькие и карие. Но прошло целых девяносто три дня, и я… всё ещё был ровно сто пятьдесят сантиметров, сорок четыре килограмма, мои волосы были всё такими же прямыми и чёрными, а глаза – такими же маленькими и карими.

Я окинул взглядом весь класс.

Да, я был единственным, кто не поменялся вообще.

* * *

Прозвенел звонок на урок. Тогда-то всё и началось. До этого дня я как-то не задумывался над такими вещами. Но тут всё как-то навалилось.

Мистер Грофф стоял посередине класса. Он, пожалуй, был самым старым и самым серым учителем в нашей школе: у него были седые волосы, серые глаза и серая, землистая кожа. Его движения напоминали движения робота-пылесоса: он так же, как и робот, медленно передвигался по помещению от одного угла к другому, то и дело натыкаясь и задевая разные предметы. Он внимательно рассмотрел нас сквозь толстые стёкла очков. Даже его голос как будто бы был серым. Мистер Грофф начал зачитывать нам правила безопасности в классе так же, как и тысячу раз до этого, совершенно без эмоций.

«Во время экспериментов всегда носить защитные очки».

«В случае случайного контакта с химикатами или попадания веществ на слизистые незамедлительно обильно промыть водой».

«В конце каждого занятия тщательно очистить своё рабочее место».

Я делал вид, что слушаю, но на самом деле я всё ещё продолжал пялиться на усы Арнольда, серёжки Кейко и новые причёски девочек. Я бы продолжил рассматривать одноклассников, но мистер Грофф сказал кое-что, что заставило меня прислушаться к его словам.

– А сейчас, – сказал он всё тем же серым и пыльным голосом, – я вам продемонстрирую, как правильно нагреть горелку Бунзена.

Мистер Грофф крутанул какую-то штуку, которую назвал «внешним клапаном», и нажал на газ.

Мы выдохнули всем классом.

Горелка вспыхнула, как мини-вулканчик, и засияла голубым пламенем.

И тут я заметил первую странность.

Кейко, сидящая на первой парте, всем телом откинулась назад, как будто пытаясь отодвинуться от огня как можно дальше. Я услышал, как звякнули её серёжки, не поспевая за её телом.

Арнольд перестал теребить свои усы и издал какой-то непонятный, утробный звук. Это был низкий, урчащий звук, как будто он сорвал свои голосовые связки, а потом присыпал их наждаком сверху.

Хулиан вытянул руку. Рукав его слишком свободной футболки свалился ему на плечо. Однако я не мог точно сказать, он тянется к огню или от него.

Я чувствовал, как одноклассники одеревенели.

Что за…

Все были загипнотизированы этим голубым огнём. И даже мистер Грофф, который уже, наверное, миллион раз проводил этот эксперимент, тоже пялился на огонь, не мигая.

Наконец, он снова повернул ту самую штуку, и голубой огонёк сжался и умер.

Странно как-то.

Кейко спокойно сидела на своём месте. Арнольд молчал, Хулиан опустил руку.

* * *

Но тут пришла очередь Майли. Она вдруг с такой силой вдавила свой карандаш в бумагу, что тот сломался. Её новая, гладкая причёска растрепалась. Она глухо застонала.

Затем встала и поплелась точить карандаш.

Эй, я в курсе, что «поплелась» – это странное слово. Но я правда не знаю, как это описать по-другому. Майли шла медленно и тяжело, каждый шаг явно давался ей с огромным трудом. К тому же она припадала на одну ногу.

Тут я заметил ещё кое-что. Волосы Майли не просто стали прямыми – в июне у неё была такая густая, пушистая грива, а сейчас волосы были тонкие, редкие и слабые. И да, цвет. Он тоже изменился. Не то чтобы они стали совсем серые – просто их оттенок стал более тусклым, как будто кто-то посыпал её голову толстым слоем пыли.

Арнольд снова начал трогать свою растительность на лице. Она стала такого же серовато-пыльного оттенка, что