говорят. Что-то с Итой?
Она ответила честно, без прикрас:
— Ита выступила против Горма. Он её остановил.
Последовала пауза. Потом я услышал хриплый, надломленный шёпот Ранда:
— Дура…
В этом слове была не только досада, но и глубоко запрятанная боль. И совсем не физического характера.
У меня же других дел было по горло. Я подошёл к своей нише, взял небольшой свёрток из кожи, который приготовил с вечера попутно с шиной. В нём лежало то, что могло стать ключом к одной из проблем.
— Уна, — сказал я, вернувшись к входу в шалаш. — Я пройдусь. Ты присматривай за ними.
Она выглянула, её лицо было серьёзным.
— Хорошо, поняла.
А мне нужно было найти Азу. И пока я искал старейшину, меня преследовали мысли о смолокурне. Чем больше я ходил меж жилищ, высматривая старика, тем больше прорабатывал план.
Самый простой способ заключался в двух камерах-ямах на склоне, соединённых каналом. Верхняя — для сырья, нижняя — для сбора смолы. Примитивно, но оттого не менее работоспособно. Да и вообще, где я нахожусь, чтобы говорить о примитивности?
Однако мой мозг, избалованный теоретическими знаниями, тут же начал генерировать альтернативы. Что если сделать прямую яму? Устелить её шкурами и загерметизировать с помощью глины? Сверху установить воронкообразный камень с отверстием — что-то вроде примитивного ретортного купола. На него — слой бересты или капа, прикрыть другим плоским камнем, а сверху для герметичности и поддержания тления — слой угля и земли. Пиролиз будет идти под таким «колпаком», дёготь и древесный уксус будут стекать по воронке в нижнюю камеру, а в верхней останется побочный продукт…
Уголь. Капа.
— Точно… — прошептал я, остановившись. — Капа не только смолиста. Она плотная, как камень. Сложная, перекрученная древесная структура.
Её не обязательно было рубить. Эти причудливые болезненные наросты на берёзах можно было «сорвать», обжигая основание и вбивая клинья. Да, работы будет много, но это реально. А ещё проще искать их среди бурелома или на старых усохших деревьях. По сути, после перегонки у меня останется не просто дёготь и древесный уксус. Верхняя камера будет содержать готовый, качественный древесный уголь, уже очищенный от смол, плотный и качественный. Он будет гореть жарче и, что важнее, дольше обычного угля. А его же можно использовать…
Я замер, глядя на свои ладони, будто видя в них уже не просто руки, а инструмент.
— … Ну, я же всё равно воспользуюсь глиной, — тихо сказал я сам себе. — Было бы глупо не попробовать.
Керамика. Эта мысль была очевидна с того момента, как я задумался о перегонке бересты. Я в ней, правда, был профан, дилетант от слова «совсем». Но ведь основные принципы известны: пластичная глина, формовка, сушка, обжиг. Если древние люди в самых примитивных условиях создавали горшки, чем я хуже? Тем более у меня в голове — пусть и обрывочные — знания о температурных режимах, о составе глин, о простейших печах. Даже о печах в ямах, выложенных камнями, с системой поддувов. Это были планы на будущее, фантазии. Но иметь огнеупорные, герметичные сосуды… это переворачивало всё. Хранение, приготовление, химические процессы. Это был не просто удобный предмет. Это был товар. Ценность. А значит — и сила.
На самом деле было сложно контролировать этот поток идей. Они накатывали волнами, одна цеплялась за другую, рождая третью. Я находился в той точке, когда семена тысяч открытий уже были посеяны в почву сознания, и теперь они прорастали буйным, почти хаотичным лесом. Нужно было срочно расчищать просеки, определять приоритеты. Но как, когда каждая идея кричала: «Я нужна сейчас!»
Я с силой тряхнул головой, словно отряхиваясь от назойливых мыслей.
«Сначала — Аза. Потом — коза. Потом — смолокурня. Потом… потом видно будет», — использовал я древнейшую технику «посмотрим».
Мой взгляд скользил по лицам, ища знакомую сгорбленную фигуру. В свёртке у меня в руке лежали три грубо обработанных камня и несколько прочных, сплетённых в единую систему ремней — болас. Он был тяжёлым, неказистым, но принцип действия обязан был сработать. Теперь нужно было сделать так, чтобы Аза «вспомнил» его.
И нашёл я Азу не в пещере, а в тени широкого навеса правее за выступом — он будто прятался от всех. Сидел на низком камне, сгорбившись над куском дерева. В его руках, тонких и костлявых, но удивительно твёрдых, блестел обсидиановый резец. Он медленно, с почти хирургической точностью снимал стружку, и из-под его пальцев уже проступали очертания зверя: изогнутая шея, припавшая голова, настороженные уши.
Я приблизился, стараясь не шуметь.
— Красиво, — сказал я тихо, когда резчик сделал паузу, чтобы сдуть стружку.
Аза не вздрогнул. Он медленно поднял голову, и в его мутных глазах мелькнула искорка — не то веселья, не то иронии.
— Ха. Руки эти всегда были слабы к красоте, — проговорил он хрипло, словно за день не произнёс ещё ни одного слова. — С копьём управлялись с изрядным умением. А теперь, когда копьё уже не держат… можно и наверстать упущенное.
Он положил фигурку и резец на колени и уставился на меня.
— Тебе что-то нужно, волчонок, — констатировал он. Взгляд его скользнул к свёртку в моей руке.
Я подошёл ближе, сел на корточки напротив него, положив свёрток между нами.
— Нет, не мне. Волчонку, — покачал я головой. — А это… Это копьё для особой охоты. Той, что не убивает. Ему нужно молоко, нужна еда.
Аза медленно кивнул, его пальцы снова потянулись к деревянной фигурке, погладили её спину.
— Как назвал волка?
— Ветер.
— Ветер… — старик произнёс слово, пробуя его на вкус. — Что это значит?
— Дух, что не виден, но движет листву и несёт запахи.
Аза задумчиво смотрел куда-то в пространство.
— Соколы придумали так много новых, странных слов… с тех времён, когда Волки знали их, — произнёс он так тихо, что я едва расслышал. Потом его взгляд снова стал острым. — Так что там? Покажи.
Я развернул свёрток. На грубой шкуре лежал мой болас. Три камня, обтянутые кожей, туго связанные между собой сыромятными ремнями, сплетёнными в единую систему с центральным узлом-петлёй. Выглядело это грубо, но и делал не Хага. Работает — и ладно.
Аза протянул руку, не спеша взял конструкцию, взвесил на ладони. Его пальцы, несмотря на тремор, уверенно обследовали узлы и натяжение ремней.
— Интересно… — прошептал он. — Что же это?
— Оружие, что
