не убивает, а останавливает, — объяснил я. — Кидаешь так, чтобы камни обвили ноги зверя. Ремни спутывают, зверь падает — жив, но не может бежать.
Аза поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни восхищения, ни осуждения. Был холодный аналитический интерес.
— И хочешь сказать, что такие используют Соколы?
Я глубоко вдохнул.
— Нет. Их не используют Соколы. Их… придумал я.
Я сделал паузу, давая словам осесть.
— И ты хочешь, чтобы я обманул память предков, — медленно проговорил он, — и выдал это за их забытый дар?
«Вот лис! Сови всё разболтал уже! — распылялся я мысленно, но не показывая этого внешне. — И зачем меня отсылать было⁈»
Я не стал отнекиваться.
— Да. Это поможет выходить волчонка. А он… дар духов. И я не могу позволить, чтобы он умер.
— Дар, да, — кивнул Аза, снова глядя на болас. — Только ты хочешь, чтобы он жил не из любви к Белому Волку. А потому что от него зависишь. Не так ли?
— Я хочу помочь племени. И… жить тоже.
— Это правильно, — неожиданно согласился Аза. — Желание жить — главная цель предков и нас, то, что должно вести нас сквозь зимы. Те, кто не испытывал настоящего голода, настоящей боли потери тех, кто был рядом… не умеют ценить жизнь.
Он отложил болас и снова взял в руки деревянного волка, будто ища в нём опору.
— Ранд с его глупыми стремлениями, вбитыми Вакой. Горм, что не решается отрезать то, что давно должно быть отрезано. Шаман, что мечется между небом и землёй. И женщина, которая превозносит свою плоть, забывая о плоти другой…
«Это… весьма откровенно», — удивился я. Нет, какой там. Совсем не присуще мне — я охренел!
— Иногда я думаю, что совершил ошибку, — вдруг сказал он так тихо, что я наклонился ближе. — Когда свёл в одной стае двух молодых волков… равных по силе. Ваку и Горма. Может, именно поэтому сейчас община на грани.
Я хотел спросить: «Почему тогда ничего не сделал? Почему не сказал, как правильно? Не указал на ошибки?»
Но Аза, будто угадав мысль, сам ответил:
— А кто я, чтобы говорить молодым волкам, что им делать? Разве они послушают слова старого слабого волка? Разве они способны считать, что могут ошибаться?
Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел горькое, выстраданное понимание.
— Когда-нибудь они поймут, — сказал я, не зная, как утешить.
— Поймут, — согласился Аза, и в его словах не было надежды. — Но лишь тогда, когда станет поздно. И ни днём раньше.
— Да, — тихо согласился я.
— Рогатая будет, — заключил он просто.
— Эту помощь я не забуду, — сказал я искренне.
Аза кивнул, откладывая болас обратно на шкуру. Потом его взгляд снова упал на меня.
— Ты чем-то похож на него, — произнёс он вдруг.
— На кого?
— На Белого Волка.
Меня будто обдали ледяной водой. Сердце ёкнуло.
— Что… что это значит?
Но Аза уже вставал, опираясь на посох, который лежал рядом. Его лицо снова стало непроницаемым.
— Что-то да значит, — только и сказал он. — А теперь мне пора поговорить с Вакой. Волчонок же не будет ждать долго.
Он взял болас, свою деревянную фигурку и, не оборачиваясь, медленно заковылял в сторону стоянки.
Я остался сидеть на корточках в тени навеса в полном смятении. «Похож на Белого Волка». Что он имел в виду? Внешне? Характером? Или… той самой странной двойственностью, что жила во мне? Или это была просто метафора, стариковская причуда?
Но почему-то, слова Азы засели глубоко, как заноза. Они означали что-то важное. Что-то, что выходило за рамки моего понимания. И мне не нравилось, когда я чего-то не понимал.
— Да что это значит…?
Глава 5
Ну, у меня ещё будет время узнать, что же для племени представляет Белый Волк и что имел в виду Аза. А сейчас лучше заняться чем-то полезным, раз дело с добычей молока сдвинулось с мертвой точки.
— Ох, да чтоб тебя! — донеслось со стороны тропы.
Я сразу узнал голос Белка. Оставив размышления о загадках Азы, я свернул к источнику. Я как раз хотел получше исследовать стоянку, ведь скоро нам придётся её покинуть. Мы же всё равно вернёмся сюда к зиме.
«А вообще, место они выбрали отличное. Такое удобное предгорное плато с бором, скалистыми навесами, пещерой и ключом поблизости, — думал я про себя. — Это место вполне подошло бы не только для временной стоянки. Жаль, до реки далековато».
Тропа привела меня к тому самому горному ключу. Он выбивался из узкой расщелины в скале, образуя небольшой чистый ручей, который тут же устремлялся вниз, в долину, чтобы впасть в главную реку. Я присел и коснулся пальцами воды. Ледяная, прозрачная. Набрал в ладони и выпил. И хоть считается, что вода не имеет вкуса, эта была действительно вкусной, с лёгким привкусом камня и… железа. Такой отчетливый металлический привкус.
«Страшно представить, сколько могло быть отравлений, если бы не было этого ключа. Горы сами по себе являются фильтром и дают почти идеально очищенную воду. Но этого недостаточно: нужно фундаментально менять подход племени к восприятию пищи и воды».
Если и начинать внедрять гигиену, то не с мыла, а с самого простого — с мытья. Особенно сейчас, весной и летом, когда вода более доступна, чем в прочие сезоны. Но проблема не в доступности, а в привычке. Зимой, конечно, будет сложнее. Но тогда можно будет использовать щёлок или тот же древесный уксус, если я его получу. Да и, в конце концов, к тому моменту нужно протолкнуть главные идеи.
«Ох, — вздохнул я мысленно. — А ведь и впрямь: без горшков, мехов и пузырей не напасёшься. Надо бы к холодам к чему-то прийти».
Но начинать надо с малого. Например, через Уну. Если травница начнёт мыть руки перед едой и после работы, другие, вполне возможно, последуют её примеру. Особенно если связать это не с прихотью или практической пользой, а с заботой о духах, о чистоте перед общением с ними. Такая практика существует в подавляющем большинстве религий, и сакральный смысл придаст делу веса.
Вскрик и причитания снова прервали мои мысли. Я пошёл дальше, обогнув скальный выступ, и увидел картину: Белк
