существовали только руки, инструмент и растущая форма будущего оружия.
Когда костяная направляющая легла на место, я закрепил её тем же способом — жильными нитями, продетыми в просверленные отверстия. Получилось два параллельных «рельса», между которыми должно было лежать древко дротика.
«Наверное, стоило выпросить ещё и смолы… Да или, на край, самому сходить в бор. Но ладно уж. Как говорится, хорошая мысля приходит опосля», — подумал я.
Чтобы дротик не соскальзывал с планки назад при взмахе, нужен был небольшой выступ. Для этого идеально подошла костяная фаланга. Я привязал её сыромятным ремешком поперёк древка, прямо за планкой, создав крошечный, но цепкий «крючок», в который должна была упираться задняя часть дротика.
Затем взял кусок кожи и плотно, виток к витку, обмотал часть древка у планки, создавая удобную, не скользящую в ладони рукоять. Концы кожи крепко связал. Затем поднял готовый атлатль, взвесил его на ладони, сделал несколько пробных коротких взмахов. Чувствовался лёгкий дисбаланс — сторона с массивным упором перевешивала. Я взял один из кремнёвых отщепов и начал аккуратно стёсывать древесину с противоположного конца, снимая тонкую стружку, пока оружие не легло в руке идеально, как продолжение кости.
Я выдохнул и отложил готовый атлатль. Он выглядел примитивно и грубо — просто палка с привязанными костями и обмоткой. Но в его форме уже угадывался хитрый механизм, принцип рычага, который в тысячу раз старше меня.
«Завтра, если Белк всё же добудет дротики, мы опробуем его в деле», — подумал я. Было бы хорошо, если бы имелись дротики подходящего размера, но что-то мне подсказывало, что придётся делать свои.
Я и не заметил, как за работой пролетели часы. Солнце снаружи сместилось, и в жилище стало сумрачно. Проверив ребёнка, я отправился к Ветру: покормил, помог с туалетом, обновил тёплые камни и сразу вернулся. Ребёнок всё ещё спокойно спал. Настало время проведать Ранда.
Когда я вошёл, Ранд лежал на шкурах, уставившись в потолок. Услышав мои шаги, он повернул голову. В его взгляде уже не было того прежнего, кипящего отвращения. Лишь усталая настороженность. Видимо, начинает привыкать, да и настроение явно улучшается, когда с помощью наших с Уной усилий боль понемногу стихала.
— Как нога? — спросил я без предисловий, опускаясь на корточки рядом.
— Чешется, — буркнул он.
— Это хорошо. Значит, заживает.
Я осторожно начал проверять шину, пробуя натяжение ремней. Всё держалось крепко, без излишнего давления. Затем принялся снимать старую повязку. Отёк заметно спал, краснота стала не такой угрожающей, больше розоватой. Но я не ограничился взглядом. Я наклонился и понюхал рану. Неприятных запахов не было. Лишь лёгкий аромат мёда, ивы и влажного мха.
— Зачем нюхаешь? — спросил Ранд, наблюдая за мной с непонятным выражением.
— Ищу духов гнили, — ответил я просто, готовя свежий сфагнум, пропитанный отваром. — Их нет. Значит, всё в порядке.
— Хм, — он хмыкнул и замолчал, пока я накладывал новую повязку.
Работа была почти закончена, когда он заговорил снова:
— Ты понимаешь, что из-за тебя община умрёт?
Я посмотрел на него, опешив от такой наглости. Так и хотелось сказать: «Ну и говнюк ты».
— Ты пытался меня убить, — сказал я спокойно. — А теперь говоришь такое?
— Ты должен был умереть, — Ранд сказал это как констатацию факта, без злости. — Горм стареет. Становится мягче. Мягкому, слабому волку нельзя вести стаю.
— А стоит ли вести стаю тому, кто не держится своих слов? — спросил я. — Тому, кто не думает о том, что делает? Ты уже несколько раз подвергал людей племени опасности… Забыл? А я нет.
— Это неважно, — отрезал Ранд. — Если сил недостаточно, чтобы выжить, то ты всё равно умрёшь.
В его глазах горел холодный, почти фанатичный огонь. Я почувствовал, как внутри что-то сжимается.
— Руши тоже был слаб? — спросил я прямо.
Ранд не моргнул. Его лицо не дрогнуло. Ни один мускул.
— Да. Он был слаб.
— Значит, всё то, что ты говорил… о брате, о мести… было лишь для того, чтобы подставить ногу Горму?
— Община с каждым годом становится ленивее, — сказал Ранд, глядя куда-то поверх меня, в пространство своих мыслей. — Слабее. Старики, женщины… они ждут охотников. Ждут, когда им принесут пищу. Все эти… — он с презрением выплюнул слово, — … старейшины. Они говорят о Белом Волке. Говорят, что нужно терпеть, ждать, жить так, как завещали предки. Но куда это ведёт? К чему? Охотники умирают. В общине всё больше стариков, не способных держать копьё, и детей, что растут в пещере, слушают стариков, которые позабыли, как держать копьё. А дальше… дальше они умирают там, на Великой Охоте. Потому что недостаточно учились. Жались к сиське женщины. Объедались, не зная голода. Не зная, что еды в какой-то момент может просто не стать.
Он перевёл на меня тяжёлый взгляд.
— Горм был сильным охотником. Я был мал, а он тогда мог в одиночку убить великого оленя. И я видел, как он… как Вака… приносят всё меньше еды. Как они оба стареют и слабеют. Как притупляется их нюх. Как они становятся мягкими.
— Это неизбежно, — сказал я. — Таков устой природы. Сила уходит с годами.
— Когда Вака был полон сил, — проговорил Ранд, и в его голосе впервые прорвалась старая детская боль, — он избивал меня, если я не мог сказать по следу на земле, кому он принадлежит. Он оставлял меня без еды, если мой дротик убивал зверя не сразу. А Руши… его он не бил. Потому что тоже стал мягким. И слабым. Поэтому Руши и умер. Потому что его учил жить слабак. Трус. Совсем другой Вака. Не тот, что учил меня.
В моей голове, словно эхо из другого мира, прозвучала знакомая цитата: «Тяжёлые времена рождают сильных людей. Сильные люди создают лёгкие времена. Лёгкие времена рождают слабых людей. Слабые люди создают тяжёлые времена».
Я смотрел на него и не знал, что чувствовать. Отвращение? Да. Ужас? Безусловно. Но где-то в глубине — понимание.
— Какие бы причины у тебя ни были, — сказал я тихо, но чётко, вставая, — я не собираюсь тебя прощать. И не собираюсь умирать. Я выживу. Во что бы то ни стало.
Ранд медленно кивнул. В его взгляде не было ни одобрения, ни вражды.
— Да. Теперь я вижу это. И вижу то, что если Горм будет
