вести стаю и дальше… то ей не жить.
Я замер. Я не ожидал, что его слова так во мне отзовутся. Не согласием, нет. Но тяжёлым, тревожным звоном правды в его болезненных, извращённых рассуждениях.
— Рана в порядке, — глухо сказал я, больше не глядя на него. — Следующую поменяет Уна.
Я вышел из шалаша. Свежий воздух ударил в лицо. А я всё думал. Раньше мне казалось, что месть лишь дополняла желание Ранда быть вождём. Но теперь я осознавал, что желания мстить не было. Что он не просто обиженный ребёнок. Не просто жадный до власти мужчина. Теперь я видел, что на самом деле руководствовало им. Это была настоящая идеология, насколько применимо это слово в этой эпохе. Жестокая, циничная, но выстраданная и логичная в своей чудовищности.
Я шёл по стоянке, не видя людей вокруг. В ушах звучали его слова: «Если Горм будет вести стаю и дальше… то ей не жить». И самое страшное было в том, что часть меня — та самая, что помнила историю тысячелетий, — не могла с этим не согласиться.
На улице меня встретила непривычная суета. По стоянке пробежал возбуждённый гул, люди стали выходить из шалашей, бросать работу. Охотники возвращались.
Я остановился, приглядываясь. Из-за деревьев появилась группа усталых мужчин, согнувшихся под тяжестью добычи. Несколько козлов, перекинутых через плечи, связки зайцев, болтающиеся у поясов птицы. Стандартная добыча. Но мой взгляд сразу выхватил Ваку. Он шёл впереди, и на его плечах, в отличие от других, лежала не мёртвая туша. Он нёс козу. Живую.
У неё были туго замотаны ноги, а морда судорожно дёргалась, издавая приглушённое хриплое блеяние.
— Получилось… Болас сработал! — обрадовался я.
Охотники остановились на центральной площадке, начали скидывать добычу. Но Вака не присоединился к ним. Он, не сбавляя шага, направился прямо ко мне. Краем глаза я увидел, как справа вышли Горм и Сови. Вождь шёл быстро, его лицо было напряжённым. Сови, опираясь на посох, двигался с мерной ритуальной медлительностью. Шаман обогнал Горма и вышел вперёд, подняв руку.
— Вака принёс дар Белому Волку! — прокричал Сови на всю стоянку, его скрипучий голос перекрыл общий гул. — Белая кровь, что взрастит дитя волка!
А я едва сдерживал улыбку. Теперь у Ветра будет молоко!
Но Вака даже не взглянул на шамана. Он остановился в шагах пяти от меня, не сводя с меня глаз. Одной рукой он крепко держал бьющуюся козу. Другой рукой, быстрым и резким движением, он выхватил из-за пояса обсидиановый нож.
Время будто замедлилось. Я видел, как его могучая рука взметнулась. Видел, как лезвие со свистом рассекло воздух и вонзилось в горло животному. Услышал жуткое, отчаянное блеяние, которое тут же захлебнулось хлюпающим, булькающим звуком.
Вака сбросил козу на землю, и та рухнула с глухим ударом. Алая кровь хлестнула из широкой раны на тёмную землю.
Я застыл, не в силах оторвать взгляда от этой сцены. От этого нарочитого, жестокого, публичного действа. Не заколоть быстро и без мучений, а именно перерезать горло на виду у всех. На виду у меня.
Вака вытер лезвие ножа о свою шкуру, не спуская с меня глаз. Потом он поднял окровавленную руку, указывая на мёртвое животное, и его голос, низкий и рокочущий, разорвал тишину:
— Волку нужна лишь одна кровь! Волку не нужен человек! Волк растёт среди волков!
Затем он сделал шаг ко мне. Сзади я услышал быстрые шаги — Горм рванулся вперёд. Но Вака не стал приближаться дальше. Он остановился и, глядя поверх плеча Горма прямо на меня, произнёс слова, которые прозвучали как приговор, как клятва и как вызов одновременно:
— Сокол никогда не будет говорить волку, что ему делать.
Он повернулся, бросив последний взгляд на окровавленную тушу, на лицо Горма и на неподвижную фигуру Сови. Потом, не сказав больше ни слова, он направился к своему шалашу.
— Он всё понял… — прошептал я.
Глава 7
Я сидел, скрючившись в своей нише. На коленях у меня лежал Ветер, тихо посапывая. В руках же я ворочал камни, кожу и шнуры, собирая новый болас. Но не изобретательский пыл двигал мной сейчас, а нужда — та самая, что приходит в самый неподходящий момент. Старый болас Вака прихватизировал, и скорее всего, выбросил, а если и нет, мне он его точно не вернёт. Значит, нужен новый. Да и работа руками успокаивала, что мне сейчас было очень необходимо.
И я недооценил Ваку. И переоценил себя. Глупая, детская ошибка, которая может стоить жизни невинному животному и которая поставила крест на моем почти хитроумном плане. Я думал, что смогу дирижировать ими, что достаточно бросить в их мир правильные идеи, обёрнутые в их же мифы, и они примут их как родные. Но нет. Не все будут плясать под мою дудку, как бы хорошо я ни заливался соловьём. Вака, как и близкие к нему охотники, точно теперь не дадут собой помыкать. Он это ясно дал понять. Эта сцена и сейчас стояла перед глазами.
Я понимал, что произошло. Это было столкновение жестокого традиционализма и рационального адаптационизма. Я предлагал путь разума, договора, даже симбиоза с духами. Вака же показал путь силы, крови и бескомпромиссной самостоятельности. И в этой стычке победил Вака. Грубо, бесхитростно и эффективно. Его, по сути, и обвинить не в чем — ни Горму, ни Сови, ни кому бы то ни было. Это была его добыча, и он мог делать с ней всё, что считал нужным. И он решил перерезать ей горло, даже не боясь разгневать Белого Волка, обречь волчонка и потерять шанс на сакральную подмогу для сына.
«Хотя… какой там сын?» — подумал я, прикусывая губу.
После разговора с Рандом картина окончательно прояснилась. Вака видел в сыне не дитя, а просто инструмент. Орудие для воплощения своих идей и несбывшихся желаний. Кажется, что-то это мне напоминает…
Да и обладать такой личной, истеричной привязанностью, как Ита, и вовсе было несвойственно обществу, где вся община занимается воспитанием. Это была аномалия. Даже Горм, по сути, не то чтобы сильно опекал свою дочь. Да, он делал определённые шаги в её пользу, но они очень странно совпадали с его собственным укреплением и усилением власти. Всё здесь было переплетено, каждый поступок имел двойное, а то и тройное дно.
Я выдохнул, затягивая последний узел на боласе, и положил его рядом. Ветер во сне дёрнул лапкой.
—
