тренировался. Разве что как дубиной буду махать…»
— Ха-а-а… — выдохнул я.
— Добуду, — кратко сказал он.
— И опять я тебе обязан, — я посмотрел на него прямо. — Я никогда не забуду твоей помощи.
Он хмыкнул, и в его глазах мелькнула усмешка.
— Убил бы тебя, если бы забыл. А сейчас… лучше тебе идти к Горму.
— Да, — согласился я, выпрямляясь и с силой тряхнув головой, будто сбрасывая последние остатки паники. — Да.
Люди на площадке заканчивали с работой, собирались кучками у костров. Ваки или Иты не было видно, да и сейчас я не горел желанием с ними встретиться. Козу же, уже разделяли и скоро начнут готовить. Она, как я слышал, достанется охотникам. Так решил Вака, остальное же отдали на общий раздел.
«И снова напряженные, опасливые взгляды, — думал я, периодически встречаясь глазами с людьми, — Мне вообще, когда-нибудь удастся заслужить их доверие?» — мне оставалось только ждать и надеяться на лучшее. Может, когда ребёнок придет в себя, или когда я сам начну приносить еду. — Нет. Не думать об этом. Рано или поздно, я заставлю их по-настоящему принять меня. Они ещё не знают, сколько веселых историй у меня в запасе. Я им таких сказок расскажу, ещё добавки будут просить. А уж как руки начнут мыть и перестанут мешать по кустам, вообще заживём.' — а может, я просто себя бодрил.
Я застал Горма в разгаре разговора с Дакой. Хранитель запасов что-то горячо, но тихо доказывал вождю. Горм, стоявший к нему спиной, заметил моё приближение раньше, чем я успел замедлить шаг. Он прервал Даку кивком в мою сторону и, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Иди за мной, волчонок.
«Похоже, он ожидал, что я приду к нему», — подумал я.
Он не стал дожидаться ответа, развернулся и тяжёлой поступью направился прочь от стоянки, к ручью. Даке оставалось только сердито хмыкнуть, а я поспешил следом.
Мы шли молча. Только шуршание травы под ногами и отдалённый шум ключа нарушали тишину. Наконец я собрался с духом и нарушил молчание первым:
— Волчонку нечего есть. Он слабеет.
Я всё ещё цеплялся за тлеющую надежду, что Горм, выслушав, предложит решение. Может, найдётся какая-нибудь кормилица, может, он тайком даст указание кому-то из охотников…
— Его принёс ты. И Белый Волк оставил его на тебя. Ты и должен думать, как прокормить.
Я почувствовал, как внутри всё снова закипает. Опять. Снова всё идёт не так, когда, казалось бы, должно налаживаться.
— Волчонок — дар всей общине! — выпалил я, повышая голос. — И о нём должна заботиться вся община! Разве не так учил Белый Волк? Заботиться друг о друге? В чём тогда вообще смысл племени? В чём смысл стаи? Почему сейчас, когда ты видишь, как я нуждаюсь в помощи, ты говоришь такое? Зачем тогда ты вообще помогал мне? Зачем взял с собой?
Мы вышли к ручью. Горм наконец остановился и повернулся ко мне.
— Когда ты лежал там, на равнине, — проговорил он мерно, — испуганный и трясущийся, как оленёнок, ты согласился нести часть ноши. Добывать себе еду. Воду. Отплатить за помощь. И что же изменилось? Только то, что ты удобно обыграл знаки духов?
Он сделал шаг ко мне. Его тень накрыла меня целиком.
— Ты жив лишь потому, что я позволяю. И стоит мне ослабить ремень, шепнуть лишь слово — и тебя не станет. И не поможет тебе ни Белый Волк, ни Чёрный. Никто.
Страха не было. Вместо него поднялась знакомая едкая волна вызова, свойственная юнцам. Я вскинул голову, встречая его взгляд.
— Я ещё нужен тебе. Ты не выбросишь меня. Благодаря мне Уна заняла место Иты. С моей помощью она победила Змея в ребёнке. И я… я вернул Ранда в племя. Этого недостаточно, чтобы заслужить помощь?
Уголок рта Горма дрогнул. Не в улыбке — в чем-то, похожем на короткое одобрение.
— Начинаешь говорить как волк. Не щебетать — рычать. Только что толку, когда у тебя рык детёныша и каждый волк в стае способен перегрызть тебе глотку?
— Уже пытались, — отбился я. — Не получилось.
— Пусть так и продолжается, — кивнул Горм. — Но никто из племени не пойдёт с тобой. Ваку уважают охотники. Они слушают его.
Это был не упрёк, а констатация ещё одной, куда более масштабной проблемы. Влияние Ваки на охотников, на мужчин. Горм видел эту трещину и знал, что не может сейчас рисковать, отправляя людей на авантюру ради волчонка и «сокола».
— Неужели ты позволишь волчонку умереть от голода? — спросил я в последний раз, почти умоляюще.
Горм вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть его положения.
— Если на то воля Белого Волка — волчонок будет сыт. Если нет — умрёт. А я должен думать о своей стае. О женщинах, стариках, о детях, которым скоро предстоит отправиться в путь. Запасы кончаются. Стада уходят выше, леса пустеют. Мы слишком долго пробыли тут. Слишком долго стояли на месте.
Как бы мне ни было обидно, я понимал его с полуслова. Для Горма сейчас важнее всего было благо племени в целом, его выживание во время перехода и подготовки к зиме. У него, казалось, просто не оставалось сил ни на что другое.
И я подумал, что это и есть та самая «мягкость», о которой говорил Ранд, проявляющаяся с возрастом. Только называлась она по-другому: рассудительность и приоритеты. И она же в глазах таких, как Вака, называлась нерешительностью. Той самой нерешительностью, которой они пользовались.
Во мне всё утихло. Спорить было бесполезно. Я просто спросил, уже без надежды, просто чтобы поставить точку:
— Могу ли я отправиться на охоту?
Горм долго смотрел на меня, будто взвешивая что-то на невидимых весах.
— Если духи защищают тебя, это не значит, что у тебя не течёт кровь, — сказал он наконец. — Не значит, что раны заживают по зову слова, а копьё бьёт всегда в сердце.
— Я знаю это, — тихо ответил я. — И всё равно должен отправиться.
Горм кивнул, разворачиваясь, чтобы идти обратно. Его последние слова прозвучали уже за спиной, брошенные в прохладный воздух над ручьём:
— Тогда иди. И пусть духи вернут тебя обратно.
Он не пожелал удачи. Не сказал «будь осторожен». Лишь отпустил. Снял с себя ответственность. Я просто стоял, глядя, как его
