обвинительное и ноутбук. Выхожу на улицу. Лёгкий ветер заставляет волосы взмыть вверх. Деревья шуршат молодой листвой — хвастаются обновками. Сирень набрала цвет. Ещё позавчера наступление весны радовало. Сейчас — всё одинаково раздражает.
В машине собираюсь включить музыку погромче, но пока выбираю между Раммштайном и Эванесенс, к громкой связи подключается звонок от Кати:
— Как ты? — спрашивает она участливо и осторожно.
Но мне не нужно ничьё сочувствие, а непрошеная жалость злит. Я давно научилась не показывать эмоций и легко скрываю злость за воодушевлением:
— Прекрасно, Катюш. — Тараторю я и, резко крутанув руль, выезжаю с парковки на главную дорогу. — А ты как? Завтра всё по плану? Нам с Ксюшей без тебя не обойтись!
Не уверена, что этот театр её обманул, но задавать прямых вопросов Катя тоже не станет.
— Мама обещала посидеть с детьми. Но часов до двух, не позже. И только в том случае, если никто опять не разболеется.
Опять — это как в прошлый раз. Мой первый девичник Шумилова пропустила, потому что сын слёг с высокой температурой.
— Никаких опять! — Смеюсь, но смех получается ненатуральным, как миндальное молоко из тетрапакета. — На этот раз всё должно пройти идеально!
— Я постараюсь, — обещает Катя со вздохом. — Если что, попрошу Ника меня подстраховать.
После этого мы обсуждаем наряды для девичника и заканчиваем разговор лишь тогда, когда я паркую Харриер возле школы, где когда-то училась сама, а теперь тренируется Савка. Он ещё не заметил меня и неторопливо застёгивает на крыльце огромный рюкзак с формой. Остальные, более проворные маленькие каратисты, уже бегут навстречу родителям, когда я шагаю к кирпичной трехэтажке.
За эти годы не возвращалась в школу ни разу, даже по ступенькам крыльца не поднималась, предпочитая встречать сына на расстоянии. Так, словно там, дальше — запретная зона, ограниченная колючей проволокой и табличкой «не входи — убьёт». Даже ежегодные встречи выпускников игнорировала, стремясь оставить прошлое в прошлом.
— Ос, сэмпай. — Я киваю мужчине на крыльце, и он спускается вместе с Савкой, подгоняя самого медлительного из своих учеников.
Андрей Владимирович за эти годы почти не изменился. Разве что в тёмных волосах просвечивают тонкие ниточки седины, а морщинки в уголках глаз стали глубже. Но взгляд карих глаз всё такой же живой и проницательный.
— Привет, Романова, — привычно здоровается тренер. — Есть минутка?
Я киваю, треплю Савку по светлой макушке и, забрав рюкзак, отправляю ждать у машины. Чувствую, что разговор будет о нём, а Андрей Владимирович никогда не станет проводить разбор полётов при ребёнке.
— Зачем ты его ко мне привела? — серьёзно спрашивает тренер, кивая на плетущегося к машине мальчишку. — Он же вообще не боец.
Сава по пути надевает очки, рассеянно вертит головой и на полпути к Харриеру останавливается, разглядывая голубей, клюющих остатки булочки на асфальте.
— В том-то и дело, что не боец, — соглашаюсь я. — А должен им быть. Ему в следующем году в школу идти. Разве такой, как сейчас, он сможет постоять за себя?
— А думаешь, придётся? Не все дети такие как ты и Шестаков, — беззлобно поддевает Андрей Владимирович.
Он прав. Сейчас и дети другие, и время другое, и Сава совсем другой. Но он такой спокойный, наивный и доброжелательный, что вероятность стать объектом насмешек слишком велика.
— Не все. Но я боюсь, что столкнётся он именно с такими, — признаю́сь я, не отрывая от сына встревоженного взгляда. — И что сломается, не выстоит. Я не требую от Савки невозможного, но научиться держать удар будет для него нелишним. Пусть потренируется.
— Пусть потренируется, — повторяет сэмпай задумчивым эхом.
Поболтав с ним ещё пару минут, коротко прощаюсь и шагаю к сыну. Чтобы наблюдать за голубями было удобнее, он присел на корточки и подобрался к птицам так близко, что они совсем не боятся.
— Мам, почему голуби делают головой вот так: вперёд-назад? — спрашивает Сава, и выпрямившись во весь рост, смешно пародирует голубиную походку.
От его вопроса и резкого движения стая синхронно вспархивает в воздух, забыв о недоеденной булке.
— Не знаю, наверное, у них вестибулярный аппарат так работает.
— А что такое рестибурярный аппарат? — интересуется сын, вкладывая в мою руку тёплую маленькую ладошку. — Это такой прибор, как градусник? И как он работает?
Дети задают слишком много вопросов, ответы на большинство из которых я не знаю, а если и знаю, то понятия не имею, как объяснить их ребёнку, которому едва исполнилось пять.
— Не как градусник. И не как прибор. Он есть внутри у людей. И у голубей, наверное, тоже.
Савка родился совершенно на меня не похожим. И на своего отца — Костю Семенова он тоже похож только внешне: растрёпанными золотистыми волосами, курносым носом и глазами. Характером же, рассудительностью, любознательностью и мимикой он напоминает совершенно другого человека. Хотя этого человека мне на протяжении последних десяти лет напоминали многие. До сегодняшнего утра, когда у меня появилась возможность лицезреть Князева лично.
В мыслях о превратностях собственной судьбы по пути домой я рассеянно отвечаю на Савкины вопросы. Нет, я не знаю, почему у жирафа такая тонкая шея. Может, чтобы доставать листья или фрукты с высоких деревьев. Нет, у динозавров не было волос. Да, даже коротких. Нет, я не знаю почему люди не летают. Нет, если кричать громко, на Луне всё равно не услышат. Да, даже если в микрофон. Да, с самыми крутыми колонками тоже.
— Хочешь, зайдём в магазин за чем-нибудь вкусненьким? — обрываю я этот нескончаемый поток любопытства, и сын улыбается:
— Хочу, конечно.
Понимаю, что после тренировки, каждая из которых даётся ему очень нелегко, сладости он заслужил. Я паркую машину у дома и, открыв Савелию дверь, иду с ним в небольшой супермаркет на углу. Здесь, в элитном жилом комплексе, и магазин, тоже соответствующий: бо́льшая часть продуктов экологична и полезна. Но мы с сыном, не сговариваясь, шагаем мимо безглютенового и безлактозного мороженого, обходим огромный стеллаж с цукатами и пастилой, не интересуемся новым цельнозлаковым печеньем и модными веганскими конфетами.
— А две пачки можно? — заговорщически интересуется Савка у стойки с печеньем Орео, которое одинаково любим мы оба, и оба знаем, что в квартире Невзорова такого не найти.
С уверенным кивком достаю с полки большущую упаковку:
— Здесь шесть.
И сын довольно улыбается, потому что уже
