я всё-таки решаюсь поднять взгляд на Князева, который и сам смотрит на меня, а его недовольство ощутимо даже через разделяющий нас зал. Мысли о том, как всё это выглядит в его глазах, только теперь приходят в мою голову. Лис ведь решит, что я на стороне Шестакова или, что всё это затягивание — вообще моя идея. И теоретически мне до его мнения не должно быть дела, но в том, что это так, я даже притвориться при всём желании не смогу. Блин-малин.
— … и учитывая вышеизложенное, Ваша честь, я прошу возвратить дело прокурору, — заканчивает Тим свою речь через полтора часа, и судья устало интересуется:
— Аниса Александровна, вы поддерживаете ходатайство?
— Поддерживаю, — выговариваю я, потому что у меня нет других вариантов, хотя только что я раздумывала над тем, можно ли чем-нибудь ткнуть Шестакова через решётку, чтобы он перестал вести себя как придурок.
За то время, что озвучивают свои мнения остальные участники, я успеваю прийти к выводу: с Князевым в любом случае придётся поговорить. Это не было бы проблемой, не виси между нами ещё один несостоявшийся разговор из прошлого. Теперь начать придётся именно с него, а я к этому совершенно не готова. Но когда Позднякова удаляется в совещательную комнату для принятия решения, а секретарь выпроваживает участников в коридор, Елисей сам подходит ко мне:
— На пару слов, — мрачно произносит он, и я со вздохом плетусь следом в конец коридора.
Здесь мы достаточно далеко от остальных и почти скрыты ветвистыми папоротниками в огромных горшках, за десять лет превратившимися в настоящие пальмы.Тот самый коридор, и те самые папоротники, под которыми Лис когда-то мечтал о собственном будущем. Его мечта о том, чтобы стать прокурором сбылась. А моя о том, чтобы найти себе место рядом с ним — нет.Кто мог знать, что моё место на другой стороне баррикад?
— Какого чёрта ты в это влезла, Романова? — приглушённо рычит Князев, пользуясь подобием конфиденциальности.
Романова. Я снова Романова, а он снова смотрит на меня вот так — сверкая глазами. Снова злится и считает, что моё появление в его жизни принесёт с собой ворох проблем.Как вышло, что спустя десять лет мы вернулись к тому, с чего когда-то начали?
Произношу, отводя взгляд:
—Это моя работа.
Будь наше уединение абсолютным, Елисей, наверное, встряхнул бы меня за плечи — слишком красноречиво он сжимает кулаки, чтобы сдержаться от этого порыва.
— С каких пор твоей работой сталозащищать Шестакова?
Парень с глазами цвета бутылочного стекла и вечно взъерошенными рыжими вихрами превратился в мужчину. Красивого, ухоженного, холеного, в брендовых очках и с модно-уложенными волосами. Веснушек на загорелой коже почти не видно. Но пахнет он так же.
Стараюсь не смотреть на Князева. Не думать,какимон стал. Не представлять, «что было бы если». Вместо этого я злюсь, причём так сильно, как не злилась уже давно. Лучшая защита — это нападение. Всегда. Это правило ещё ни разу меня не подводило.
—Людей, — щурюсь так же недовольно, как и мой собеседник. Взяв эмоции под контроль, дерзко вскидываюсь: — Я защищаю людей, Князев. Ты — обвиняешь, а я — защищаю. Шестаков — тоже человек. А со вчерашнего дня — мой клиент.
Он замирает на мгновение и злость в зелёных глазах сменяется досадой. Может, тоже о прошлом вспомнил. Может, жалеет о том, что наш первый после десяти лет разлуки разговор получился таким. Может, я его ранила своими словами. Не стоило. Откуда ему знать, что я не на него злюсь, а в первую очередь на себя и на своевольного Шестакова?
— Послушай… — миролюбиво начинаю я, и в этот момент секретарь приглашает участников вернуться в зал и разговор на этом обрывается.
Пока мы шагаем по коридору, Князев ворчит:
— Я ведь просил тебя держаться от него подальше, Ниса.
Просил. Но это было так давно. Все просьбы, обещания, желания и мечты остались в прошлом. Навсегда. Словно шахматные фигуры, захлопнутые в деревянной коробке.
В зал мы оба возвращаемся одинаково раздражённые. Лучше было Князеву вообще не возвращаться. Лучше было не влезать в это дело. И лучше нам было вообще не разговаривать, чемвоттак.
И пока Позднякова зачитывает отказ в удовлетворении ходатайства, Тим за моей спиной шепчет:
— Вот теперь можешь откладывать следующее судебное заседание для ознакомления.
Я не отвечаю, и Шестаков принимает молчание за согласие. А когда судья оглашает решение полностью, поизношу:
— Ваша честь, прошу отложить следующее судебное заседание и дать мне время для ознакомления с материалами, потому что я вступила в дело только вчера.
Позднякова поправляет судейский воротничок, словно ей внезапно стало жарко, но высказать своё мнение не успевает, потому что первым его высказывает Князев:
— Возражаю, ваша честь, избранная подсудимым позиция защиты, связанная в том числе с частой сменой адвокатов, свидетельствует о попытке затянуть рассмотрение дела. Мы можем начать оглашать обвинение, как раз адвокат подсудимого Шестакова ознакомится в процессе.
И несмотря на то, что уверенность в его тоне заставила засомневаться даже меня, судья с сожалением качает головой:
— К сожалению, отказать во времени для ознакомления не получится. И дело объёмное, поэтому отложиться придётся на несколько недель, — заметив, что Тимур при этих словах с довольным видом показывает прокурору средний палец, Позднякова возмущённо цыкает и добавляет: — Елисей Викторович, если хотите, я могу занести оскорбление в протокол и предоставить вам возможность привлечь подсудимого Шестакова к дополнительной ответственности в рамках закона.
— Не нужно. Во-первых, он и без того получит своё, а во-вторых, я найду массу более приятных и полезных занятий, вместо того чтобы разводить бюрократию из-за одного дурака.
Тимур закатывает глаза и получает новое замечание:
— Это не значит, что нужно прекращать мои заседания в цирк, Шестаков! В конце концов, найдётся кто-то, кому ваше позёрство встанет поперёк горла.
— Это не цирк, ваша честь, — ухмыляется Тим. — Это эндшпиль[1], когда на поле остались только чёрный и белый король.И королева, судя по всему… розовая.
Позднякова смотрит с недоумением, решив, видимо, что Князев в словах про дурака не преувеличивал, а даже слегка приуменьшил. И полный зал присутствующих, наверняка, с ней согласен. Но те, кому фраза предназначалась, поняли. Ловлю напряжённый взгляд Елисея, прежде чем вызывающе заявить:
— Ваша честь, вы можете назначить рассмотрение на начало следующей недели. Я изучу дело за выходные. И если не поступит заявлений от иных участников, мы будем готовы
