к входной двери, он ожидает услышать тихие всхлипы Офелии. Рано или поздно они все начинают плакать — мужчины так же, как женщины. Если когда-нибудь Эшер похитит других, кто постарается встретить судьбу без слёз, с мужеством, он применит любые методы, какие потребуются, чтобы сломить их решимость. Они не должны идти к смерти с иллюзией, будто смерть что-то значит. Он намерен заставить их понять: они — ничто, и они не значат ничего. Ему нужно, чтобы они умерли дважды — сначала пережили смерть духа, и лишь затем смерть тела. Этим путём должно пройти всё человечество, чтобы будущее, описанное в его манифесте, стало явью.
Эта сука Офелия ещё не плачет.
Он открывает дверь.
7
В большинство дней на рассвете Джоанна Чейз выходила на долгую, бодрую прогулку, чтобы прочистить голову перед работой. Санта-Фе был городом богатым — музеи, церкви, миссии, много красивой архитектуры, которая могла отвлечь любителя фитнеса от нудного однообразия утренней разминки.
В тот августовский четверг, под безоблачным бледно-голубым небом, она гуляла меньше обычного — всего десять минут, до дома Кэтрин Айнсли. Хотя тётя Кэтрин уже ушла на пенсию с должности генерального менеджера одного из лучших городских отелей, она всё равно вставала раньше рассвета. Джоанна прошла под раскидистыми ветвями девятиметрового можжевельника, который затенял дом, и обогнула его сзади. Сквозь стёкла кухонной двери она увидела Кэтрин в красной шёлковой пижаме и в таком же халате: та сидела за столом — бэйгл, тарелка с лососем, чайник, газета.
Джоанна постучала и вошла.
— Если бы я знала, что ты заглянешь, я бы включила Keurig и сварила кофе.
Джоанна терпеть не могла чай.
— Это же спонтанно, — сказала она. — Я решила раздражать тебя уже по дороге.
— Дорогая, ты бы меня не смогла раздражать, даже если бы очень захотела. Ну, не с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать. В раннем подростковом возрасте ты могла быть той ещё занозой.
Джоанна подошла к кофеварке.
— Ой ли? Не помню такого.
— Как удобно. В холодильнике полно лосося. Сахарной засолки — как ты любишь.
Выбрав из ящика порцию ванильно-кофейного напитка среди множества вариантов, Джоанна сказала:
— Мне просто нужен кофеин.
— Опять сны?
— Легла в десять тридцать, проснулась ещё до трёх.
— Долго спать одной — вредно. От этого, помимо прочего, снятся кошмары.
— Это вывод из рецензированного гарвардского исследования, тётя Кэт, или твой личный опыт?
— Я за тебя волнуюсь, детка. Ты одна и тебе одиноко.
— Не припомню, чтобы жаловалась на одиночество.
— Не прямо. Но другими словами. Очень многими словами. Можно быть феминисткой и всё равно верить, что с правильным мужчиной жизнь лучше.
В шестьдесят шесть Кэтрин была полна жизни, привлекательна — и готовилась к третьей свадьбе. Первый муж, Бернард, ушёл от неё тридцать пять лет назад, когда её карьера стала успешнее его собственной. Это был неправильный мужчина. Гарри женился на Кэтрин в тот год, когда Джоанна окончила колледж; он был чудесным человеком, и они прожили вместе одиннадцать счастливых лет, пока рак не забрал его. Через год после смерти Гарри Кэтрин познакомилась с Саулом — со вторым мистером Правильным.
Наблюдая, как горячий кофе тонкой струйкой стекает в кружку, Джоанна вздохнула.
— Тётя Кэт, мужчины моего возраста — не такие, как в вашем поколении. Многие не способны ни к чему привязаться, кроме самих себя. Вот эта кофемашина надёжнее.
— Но к ней не прижмёшься, — сказала Кэтрин.
В шелковистом шорохе алого шёлка она подошла к холодильнику, достала ещё лосося и поставила на стол тарелку и приборы.
— Бэйгл? Сливочный сыр? Лосось действует на женское либидо так же, как устрицы на мужское.
— По моему опыту — нет, — сказала Джоанна, поднося кофе к столу и садясь напротив тёти.
Отложив газету, Кэтрин спросила:
— Тебе опять приснился медведь-гризли?
— Да. Но это был не кошмар. Он меня не пугал. Я нарвала для него букет полевых цветов.
Она размешала в кофе прохладу.
— Он убивает моего отца, а я дарю ему цветы? Что со мной такое? Это же… неправильно, да?
Голубой взгляд Кэтрин, ясный, как небо Санта-Фе, упёрся в глаза Джоанны — словно лазер, считывающий код.
— Ты любила отца.
— Ну конечно. Он же мой папа.
— Насколько хорошо ты его помнишь?
— Я была такая маленькая. И за столько лет…
— Он был человеком не компанейским. Твоя мать говорила — застенчивый, а я думала… ну, о другом. Мне кажется, он женился на твоей матери, потому что сам был неуверенный и какой-то пустой, а она — такая цельная, собранная, законченная. Жизнь в «Шелесте ив» была идиллической, правда?
Джоанна пожала плечами.
— Место было красивое. Идиллическое? Наверное. Мои воспоминания о нём… туманные.
— Я была там неделю, когда тебе было семь. Я помню отлично. Природная красота. Неторопливый ритм. Я бы сказала — один шаг до рая.
— Пока он не исчез.
Подхватив бэйгл и намазывая его сливочным сыром, Кэтрин сказала:
— Я не психиатр — и даже в кино психиатра не играла, — но подозреваю: в какой-то малой степени, подсознательно, ты винишь отца за то, что он оставил тебя одну, за то, что вам пришлось покинуть ранчо.
— Какой в этом смысл? Он же не хотел умирать.
— Подсознание не всегда рационально, дорогая.
Кэтрин потянулась через стол и переложила бэйгл на тарелку Джоанны.
— Книга, над которой ты работаешь… в ней есть что-нибудь из детства, что могло всё это всколыхнуть?
— Нет. Ничего такого. Просто случилось кое-что, и теперь эти сны выглядят иначе.
Когда Джоанна закончила пересказывать телефонный звонок, который получила несколькими часами ранее, Кэтрин сказала:
— Как странно. Ты права — этой женщине, кем бы она ни оказалась, доверять не стоит. Сейчас кругом мошенники. Но ты ведь точно помнишь Джимми Два Глаза?
Джоанна подняла то, что осталось от её бэйгла, и снова положила на стол, так и не откусив.
— Он… настоящий? Ты его помнишь?
— Джимми был на три года старше тебя, сын Эктора и Анналисы… как там… Альварес! Эктора и Анналисы Альварес.
— Эктор… он был управляющим ранчо, — сказала Джоанна, и в её мысленном взоре фигура коренастого, широколицего, вечно улыбающегося Альвареса начала складываться, будто призрак, густеющий из тумана.
— Да. А Анналиса была кухаркой и домоправительницей. Она и твоя
