— что до этой минуты она не распознала влияние «Шелеста ив» в доме, который создала для себя. Казалось, будто она подсознательно подавляла воспоминания об этом месте — возможно, в защиту от душевной боли, связанной с трагедиями, случившимися там.
Любимым видом упражнений у её матери была гребля: она выводила на озеро Сапфир небольшой ялик, который был виден из их дома. Почти каждое утро она выходила на воду на рассвете — и однажды не вернулась. Озеро площадью шестьсот акров местами было глубиной до трёхсот футов, но властям не пришлось протаскивать его кошками в поисках тела: её вынесло на галечный пляж, в тень хлопковых деревьев. Окружной коронер решил, что она, должно быть, качнула лодку и выпала за борт, а падая ударилась головой о планшир, и утонула без сознания.
После смерти матери и, двумя неделями позже, гибели отца, Сэмюэла, Джоанна уехала жить на двенадцать лет к незамужней сестре матери, Кэтрин, в Санта-Фе, в своего рода викторианский дом, набитый тяжёлой мебелью и безделушками — место, которое кому-то могло бы показаться оскорблением для изящных строений в стиле пуэбло, во многом определяющих облик легендарного города. Вскоре после окончания колледжа Святого Иоанна Джоанна получила доступ к содержимому траста, куда входили и выплаты по страховке на жизнь матери. Она купила нынешний дом, обставила его и жила экономно, пока попытка сделать карьеру писательницы не начала приносить плоды.
Она не могла понять, как один загадочный звонок безымянной женщины вернул цвет поблёкшим воспоминаниям о «Шелесте ив», но, возможно, не было случайностью и то, что после недавних снов прозвучала тихая просьба о помощи.
Что это могло значить? Что сны кто-то каким-то образом внушал? Как? С помощью наркотиков? Абсурд. Она не писала параноидальную беллетристику. Она не торговала теориями заговора, которые, словно серия цунами, прокатывались по интернету. Конечно же, совпадение по времени — всего лишь совпадение, никак не связанное со снами.
Только ты можешь мне помочь, Джоджо.
Откуда вы звоните?
Ты знаешь.
Откуда мне знать?
Ты знаешь.
И всё же, конечно, Джоанна знала. Неизвестная женщина звонила из «Шелеста ив» — или дала это понять.
Но это место осталось в прошлом Джоанны — двадцать четыре года назад, — и она ни в каком смысле никому в Монтане ничем не была обязана. Никто там не мог оказаться в ситуации, которую могла разрешить только она.
Она поставила кружку. Прошла по дому кругом, поражаясь — и всё сильнее чувствуя неловкость — тому, как много предметов отзывается эхом вещей из дома на ранчо за тысячу двести миль и четверть века отсюда, по крайней мере — таким он теперь ей помнился.
Если она подавила и другие воспоминания — какое-то событие или отношения, которые объясняли бы этот звонок, — значит, подавила не просто так. Как бы ни изводило её воображение яркими теориями, ей стоило бы сопротивляться соблазну искать объяснение. При всей своей природной красоте ранчо сделало её сиротой. Вряд ли это было место светлых обещаний для её будущего.
И всё же что-то в годах, проведённых в «Шелесте ив», должно было породить непонятную ностальгию: иначе она не сделала бы этот дом в Санта-Фе отражением того, что был в Монтане.
Она часто сопровождала мать в ялике и радовалась этим выходам на воду. Однако, даже несмотря на то, что ей не пришлось увидеть раздувшийся труп Эмелии, после этого озеро казалось ей загрязнённым и нездоровым.
Не видела она и тела отца — двумя неделями позже, — но ужас его смерти окончательно лишил ранчо всякого очарования. Сэмюэл поехал кататься на Спирите, своём любимом коне. Считалось, что они либо наткнулись на медведицу с медвежонком, либо на полуголодного зверя; испуганный жеребец сбросил всадника и умчался, а медведь загнал Сэмюэла. Только свирепые когти гризли могли оставить такие страшные раны; только голодный медведь весом в восемьсот фунтов мог сожрать так много добычи.
Были веские причины никогда не возвращаться в «Шелест ив». И всё же странная тоска по Монтане накрыла её, когда она вернулась в кабинет и стояла, глядя на ковёр навахо.
Зазвонил настольный телефон. Первая линия.
— Нет, — сказала Джоанна.
Когда звонок ушёл в голосовую почту, звонивший отключился.
Взвизгнула вторая линия. И снова — никакого сообщения. Тогда звонивший переключился на мобильный.
Она подняла кружку, которую раньше отставила. Кофе был холодным. Она подлила горячего из кофейника Pyrex.
Она подошла к окну и раздвинула шторы. За ним был внутренний дворик, окружённый стенами из штукатурки. В лунном волшебстве разные кактусы — одни высокие, другие приземистые — словно обрели животную жизнь: стояли или припадали в засаде, безглазые часовые; одни — с несколькими головами, другие — с множеством конечностей, их лица, подмороженные лунным светом, были невозмутимы, тела — колючие и игольчатые.
Закрыв шторы, она села за стол и уставилась на экран, на последнее предложение, которое написала: Разум опасен без здравого смысла, но здравому смыслу никогда не научиться тем, кого воспитали в самоуверенности, кто лишён смирения — чтобы верить своей интуиции и доверять ей.
Каждый раз, читая эти слова, она знала: это правда. Но она также чувствовала, что в этом утверждении чего-то не хватает.
Неохотно — или, возможно, вовсе не неохотно — она взяла мобильный и увидела, что на этот раз звонившая оставила сообщение.
Голос был тем же — женщины, с которой она говорила раньше; и всё так же странно спокойным, если учесть сказанное.
— Я мысленно в тёмном месте. Я потерялась. Я опасна для себя и для других. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Пожалуйста, приезжай и помоги мне.
6
Ночь в Монтане тиха, если не считать редких перекличек койотов, вопрошающих криков сов и визга какой-то ночной птицы, не поддающейся определению, — словно эти создания оплакивают судьбу Земли.
Звёзды горят, приближая тепловую смерть Вселенной — через сколько бы там ни было миллиардов лет, — и мёртвая луна льёт холодный свет на тёмные строения, свидетельствующие о безумии человеческого рода.
Эшер Оптайм идёт по главной — и единственной — улице, наслаждаясь прохладным чистым воздухом. Он упивается здешним покоем и жалеет лишь о том, что позже неизбежно начнутся крики, пусть и ненадолго.
Обычно в этот час он не бодрствует. Обычно он спит с полуночи до рассвета — крепко, как нерождённый в утробе. Его захватывающие сны разворачиваются в трёхмерных, постоянно меняющихся версиях произведений Марселя Дюшана, Жоана Миро, Роберта Раушенберга и других. Во сне эти
