мать были близки — скорее сёстры, чем работница и хозяйка.
Хотя Джоанна не думала о них очень давно — возможно, лет двадцать пять, — сейчас память нарисовала лица Эктора и Анналисы с такой отчётливостью, что она не понимала, почему они не всплывали в голове — и часто, — с тех пор как она переехала из Монтаны в Санта-Фе. Анналиса была ей почти тёткой, Эктор — почётным дядюшкой. Хотя Джоанне было всего девять, когда она видела их в последний раз, казалось необъяснимым — даже извращённым, — что она вычеркнула их из своей жизни, будто это старые данные, больше не имеющие ценности.
Встревоженная всем этим, Джоанна была ещё и озадачена тем, что, как ни старалась, не могла вспомнить их сына Джимми.
— Это как… как будто у меня какая-то избирательная амнезия, а я об этом даже не подозревала. Джимми, значит. Джимми. Джимми Альварес, да? Тогда почему «Два Глаза»?
— Так его называли работники ранчо, — сказала Кэтрин.
Их было четверо — жилистые мужчины с лицами, выветренными солнцем, и с мозолистыми руками. Джоанна их помнила, хотя и не слишком ясно.
Когда отец унаследовал ранчо от своего отца — в год, когда Джоанна родилась, — там работало, может быть, шестнадцать или восемнадцать человек: тогда это было скотоводческое хозяйство. Отец распродал скот — несколько сотен голов — сократил штат и превратил «Шелест ив» в конное ранчо. Он разводил превосходных квартерхорсов на продажу для скачек, а также некоторые породы выставочных лошадей — для тех, кто мог позволить себе это дорогое увлечение.
— При родителях Джимми они прозвище не употребляли, но они не хотели насмехаться над мальчиком, — продолжила Кэтрин. — В этом было что-то ласковое. Джимми жалели — как большинство людей. И немного боялись тоже, хотя бедный ребёнок никому не угрожал. Боялись того, что он собой обозначал.
— Что ты имеешь в виду? Что он обозначал?
Кэтрин посмотрела на неё с тревогой.
— Дорогая, ты правда не можешь его вспомнить?
— Правда не могу.
Хотя на тарелке у Кэтрин ещё оставались бэйгл и лосось, она отодвинула её. Она уставилась на пустую чашку, потянулась к чайнику, который стоял на подогреве над свечой, — и, видимо, решила, что больше чая ей не хочется, — тоже отставила чашку в сторону. Возрастного тремора у неё не было, но сейчас руки у неё дрожали.
— Джимми обозначал бесконечные разновидности хаоса — того хаоса, который, как мы знаем, в любой момент может ворваться в нашу жизнь, и о котором мы чаще всего стараемся не думать. Милый мальчик родился с тяжёлыми врождёнными пороками. Его голова была деформирована — словно он появился на свет с восковым черепом, который слишком поздно затвердел и стал костью. Лицо — со всеми его проблемами и с этими глазами — было… ну, несчастливым лицом.
— «Два Глаза». Зачем так его называть? У всех ведь два глаза.
— Не такие, как у Джимми. Левый сидел примерно на два с половиной сантиметра выше правого. Он был голубой, ясный, а правый — чёрный и всегда налитый кровью. Мак Нортленд, самый примечательный из работников ранчо, говорил, что когда Джимми смотрит на тебя, то, даже понимая, что он безобиден… всё равно чувствуешь, будто за тобой наблюдают сразу ангел и демон.
Кэтрин, словно на кухне стало холоднее, подтянула полы алого халата к горлу.
— Не представляю, как ты могла это забыть.
— Я тоже. Но забыла.
— Понимаешь, у Джимми был очень низкий IQ. Он не мог освоить язык. Он хрюкал, скулил и издавал другие бессловесные звуки, чтобы показать, чего хочет. У него не было ощущения социальных норм, границ. Поэтому он часто мог долго и в упор смотреть на тебя. Пойми правильно: Джимми, может, и не осознавал тебя. Его разум — если это можно так назвать — мог быть занят совсем другим, но этот взгляд мог выбивать из колеи. Он был не сильный, а слабый, не быстрый, а медлительный, и всё же чем дольше он смотрел, тем сильнее тебе казалось, что он…
— Что? — спросила Джоанна.
— Что-то замышляет. Это, конечно, ужасно несправедливо к ребёнку. Он не был способен ничего замышлять, никакую намеренную злость. Он был всего лишь одной из жертв природы. Но, увы, разве не так мы слишком часто устроены — судить по внешности?
8
В этом бывшем салуне, где начался конец света, Офелия Пул сидит на стуле, а её кисти, стянутые пластиковыми стяжками, лежат на дощатой столешнице стола, сбитого Эшером Оптаймом. Он сидит напротив — в своей роли бича той болезни, что зовётся человечеством.
И всё же она не плачет — словно, отказав ему в удовольствии увидеть её слёзы, она может отказать ему и во власти над собой.
Скоро она узнает, что ему не откажешь.
Два уцелевших окна — стёкла, матовые от десятилетий непогоды и пыли, — пропускают слабую имитацию солнечного света. Но основная часть освещения исходит от газового фонаря Coleman. Его мешковатые фитили светятся, давление убавлено, и лампа горит куда тусклее, чем могла бы. Вообще-то у Офелии летний загар, но здесь лицо у неё лунно-бледное, а волосы, на самом деле золотые, кажутся серебристыми — будто едва заметно пульсирующий свет накладывает на них налёт патины.
В дальних уголках большого помещения тени сгущаются, как чёрные в мантиях свидетели на инквизиционном допросе.
Офелии двадцать восемь. Она очень привлекательна, а её сестра-близнец Октавия погибла в ДТП, когда ей было двадцать три. Пережив самую чёрную скорбь, Офелия уверена в собственной добродетельности и считает, что должна «отдать долг» своему сообществу, став консультантом для группы людей, недавно потерявших близких. Они собираются во второй вторник каждого месяца в своей церкви — ради взаимной поддержки и лёгких угощений. Две ночи назад Офелия совершила ошибку: ушла с заседания последней, одна — как раз в тот момент, когда Эшер высматривал пятого человека, который послужил бы доказательством его личной решимости искоренить мерзкую заразу человечества с этой измученной планеты.
Вчера утром она очнулась после сна, навеянного хлороформом, и обнаружила себя в этой комнате — прикованной к стене. Помимо того, что Эшер вытягивал из неё историю её жизни, он с тех пор накормил её три раза и сопровождал до туалета на улице, где ждал, пока она справит нужду. В своей праведности он не жесток. Единственное, чего он от неё требует,
