в которую мы с Петей лазили. Она была забита свежими, необструганными досками.
— Чепуха, — сказал я. — Махнём через забор — делов-то.
— Ну, вы-то можете махнуть, — сказал папа. — А мне вроде неудобно.
— Да чего там неудобного. Сейчас ящик вон тот подставим, раз, два — и там.
Пока папа размышлял, на противоположной стороне улицы остановился милицейский газик. Шофёр занялся заменой покрышки, а его товарищ, примостившись к переднему крылу, закурил папироску.
— Осмотр достопримечательностей откладывается, — сказал папа. — Иначе очень долго придётся объяснять милиции, что мы ищем памятник Столыпину, а вовсе не хотим украсть обрезок трубы. Вот что, у меня есть другая идея. Посидите-ка, я сейчас.
Он вышел и направился к телефонной будке. Быстро позвонив куда-то, он вернулся и сказал:
— Едем в гости.
— Это ещё к кому? — спросил я.
— О-о, к одному очень интересному и очень старому человеку. Я бы даже сказал к старинному человеку. У него и имя-то словно из прошлого века: Ардальон Васильевич. А фамилия Чернопрудский. Во как! Сам он переводчик, литературовед, ну и повидал много всего. Только предупреждаю, господа: вести себя прилично, руками ничего без спросу не хватать, ничего не выпрашивать.
Ардальон Васильевич жил в самом центре, на Невском. Папа не зря сказал нам, чтоб мы ничего не хватали и не выпрашивали. В огромной, с высокими потолками, комнате было развешано, расставлено, напихано по углам, засунуто под диваны и кресла столько всего, что дух захватывало. Чего только не было в этой комнате: лихая казачья шашка скрестилась с кривым янычарским ятаганом, рядом поржавевший меч рыцаря-крестоносца, найденный в Чудском озере, двуствольный пистолет времён русско-турецкой войны, малазийский крис с лезвием, извивающимся как змея, чучело небольшого нильского крокодила, гигантский орех с Сейшельских островов, акульи челюсти, в которые свободно проходила голова, пешие и конные оловянные солдатики, называемые «нюрнбергскими»…
Под стать всему этому сказочному богатству был и хозяин. Маленький, сухонький, с совершенно белыми, как пух, волосами, он резво семенил короткими шажками по комнате и, открывая очередную шкатулку, говорил:
— А вот, молодые люди, взгляните: это манифест о восшествии на престол императора Павла Первого. Мне подарил его покойный профессор Орлов. Вот у кого коллекция была! А у меня так, пустяки. Случайные вещицы.
Когда мы с Петей немного успокоились, в комнату вошла пожилая, аккуратно одетая женщина и сказала:
— Пора бы наших гостей чаем напоить. Хватит тебе, Ардальон Васильевич, их музейной пылью потчевать.
— Да-да, Машенька, будь добра, сделай нам чай, — сказал старик и, когда женщина вышла, добавил: — Сестра. Благодаря ей только и живу. Слабею, да и ноги плохо держат.
— Ну что вы, Ардальон Васильевич, — сказал папа. — Вы в отличной форме. С тех пор как я последний раз вас видел, вы ничуть не изменились. А года четыре прошло.
— Да уж куда мне меняться. Хватит. Теперь мне одно, последнее превращение осталось. Недавно упал на Знаменской площади и лежу — не встать, и все тут. А люди идут мимо, думают: валяется пьяный старик — и чёрт с ним. Хорошо, офицер проходил, помог подняться.
— На Знаменской — это на площади Восстания? — спросил папа, желая, видимо, увести старика от невесёлых мыслей.
— Да-да. Там, где сейчас этот памятник со звездой. Зачем, спрашивается, нужно было убирать Александра Третьего? Прекрасная работа Трубецкого.
— Ну, Александру ещё повезло. Памятник цел. А сколько погибло…
— Ардальон Васильевич, а вы не помните, был в нашем городе памятник Столыпину? — спросил я.
Старик разгладил усы и, откашлявшись, сказал:
— Столыпина, молодой человек, я видел один раз. Очень, доложу вам, импозантный мужчина был. С брюшком.
Мы удивлённо переглянулись, и папа сказал:
— Ардальон Васильевич, дорогой, вы, наверное, не поняли. Андрей спросил о Петре Аркадьевиче Столыпине, председателе совета министров при последнем царе.
— Почему же? — даже несколько обидевшись, отвечал старик. — Я всё прекрасно понял. Я и говорю, что видел Столыпина один раз, в Киеве, в опере. Мы ведь с родителями до четырнадцатого года в Киеве жили. Так вот, Столыпина в тот день на представлении и убили. Помнится, «Сказку о царе Салтане» давали.
— Так вы что же, были свидетелем убийства? — с изумлением спросил папа.
— Ну, можно и так сказать. Я, правда, всё больше на государя императора смотрел — он в ложе со своей свитой присутствовал, — но и Столыпина хорошо разглядел. А в перерыве пошли мы с маменькой гулять в антракте, вдруг слышим — хлопок. Негромкий такой, вроде детская хлопушка взорвалась. И сразу — суета, крики, полицейские забегали, но мы ничего не понимали. Тут кто-то нам и говорит: «Столыпина убили».
— Невероятно! — сказал папа.
— Что же касается памятника, — невозмутимо продолжал Ардальон Васильевич, — то, мне кажется, был. Скромный, правда, небольшой. А вот в Киеве был прекрасный памятник Столыпину. Из серо-голубого мрамора, стоял на Крещатике, как раз напротив Думы, а на пьедестале надпись золотыми буквами: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». А почему, позвольте вас спросить, вы заинтересовались памятником Столыпину?
Тут мы с Петей рассказали старику, как нашли на свалке пьедестал от памятника.
— Любопытно, любопытно, — сказал Ардальон Васильевич. — Вот что, молодые люди. Надо мне будет покопаться у себя в бумагах. Помнится, один мой друг-историк давал мне список всех монументов Петербурга по семнадцатый год. Вы ко мне зайдите через недельку-другую. Может, я и отыщу этот список. Да и вообще заходите в любое время. К старикам так редко ходят в гости. Тот, кто мог бы ходить чаще, давно уже на том свете.
Уходили мы от Ардальона Васильевича с подарками: я держал в руках маленькую бронзовую пушечку-мортиру, а Петя уносил с собой трёх старинных оловянных солдатиков с длинными ружьями.
Глава восьмая. Вид с Ростральной колонны
«Это, наверное, чужие, — подумал я, идя открывать. — Петька меньше трёх звонков не даёт, папа, если ключи забудет, так и вообще «Танец с саблями» на звонке изобразить пытается, а мама… Мама ключи никогда не забывает. Значит, чужие».
Но я ошибся.
На площадке, прислонившись к дверному косяку, стояла Оля. На ней был длинный плащ с поднятым воротником, а на голове большой, тёмный, тяжёлый платок с кистями. Вид у Оли был какой-то жалкий, несчастный. Она хлопала глазами, тихонько шмыгала носом и ничего не говорила. Я растерялся и тоже молчал. Никогда раньше Оля не была у меня дома, и я даже не предполагал, что она знает номер моей квартиры.
— Андрюшка, ты один? — наконец тихо спросила Оля.
— Один.
— Можно я у тебя посижу?
Она медленно,
