гробовщик?
— Ничего подобного. Мы занимаемся только камнями: ну, плитка там, столбик, крестик. Кому что по душе. И по карману.
— Замечательно. Только непонятно, чем бы, скажем, я мог бы быть полезен. Вам ведь каменотёсы нужны, грузчики.
Дядя Боря выпил рюмку и, захрустев маринованным огурцом, назидательно сказал:
— Нам, дорогой мой, никто не нужен. Думаю, легче занять кафедру в университете, чем устроиться к нам грузчиком. Что же касается вас… Видите ли, клиенту теперь камня с именем и с датой мало. Ему надпись подавай трогательную, желательно в стихах.
— Понял, понял, вам нужен сочинитель эпитафий. «Зачем душистыми цветами земля могилы убрала? Не ощутима мертвецами их освежающая мгла».
— Вот-вот-вот, — закивал головой дядя Боря. — Только это вы что-то старинное прочли. А надо бы посовременнее. Между нами говоря, я сам тут сочинять пробовал. Но туго, туго идёт. Не мой профиль. Одну, правда, написал, и вроде неплохо. Да я вам сейчас прочту. — Дядя Боря полез в карман и, достав бумажку, продекламировал:
Безвременно прервал ты свой полёт
Над миром нашим суетным и спешным,
Как в небе поражённый самолёт…
И вот охвачен мраком ты теперь кромешным.
— А? Ну как?
— Гениально, — сказал папа.
— Я понимаю, вы иронизируете, — сказал дядя Боря. — Конечно, не шедевр.
— Почему же? — сказал папа. — Как раз шедевр.
— Ну, не будем, не будем. И всё-таки согласитесь, звучит вполне современно: полёт — самолёт. Чувствуется пульс времени.
— Скорее, напульсник, — сказал папа.
— Я не знаю, Саша, что такое напульсник, — сказала мама. — Но работа, мне кажется, очень интересная. Творческая. Я бы не задумываясь пошла.
— Погоди, Аня, — сказал дядя Боря, — расширим дело, и тебе место найдём.
— Плакальщицей, например, — сказал папа.
— А что это такое? — спросил я.
— А это оплакивание покойников за умеренную плату.
— Лучше оплакивать чужих покойников, чем свою жизнь, — сказала мама.
— Ну-ну, ребятки, перестаньте, — сказал дядя Боря. — Что за настроение? Жизнь прекрасна и удивительна. Надо только рассуждать поменьше. И побольше делать.
Когда дядя Боря ушёл, папа налил себе рюмку, выпил и сказал:
— Вот и хорошо. Теперь, Семёнова, у тебя не будет проблем с моими похоронами. Как это там: «…охвачен мраком ты теперь кромешным».
— Надо в течение недели позвонить Борису и дать ответ, — сказала мама и, поджав губы, пошла на кухню мыть посуду.
— Не боимся буржуазного звона и ответим на вызов Керзона, — сказал папа и вылил остатки наливки в фужер.
— Пап, да не пей ты эту дрянь застойную, — сказал я. — Пойдём лучше споём что-нибудь.
— Да-да, надо спеть. Знаешь такую песню: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»
Я взял папу за руку и повёл в свою комнату. Так однажды я вёл первоклассника, заблудившегося в новостройках.
Глава десятая. Трудно нарисовать медведя
Я шёл по двору из магазина, когда вдруг кто-то сзади на меня наскочил и закрыл ладонями глаза.
— Петька? — спросил я.
— Нет, не Петька. А ты только о своём Петьке и думаешь.
Я обернулся и увидел Олю.
— Да нет, — смутился я, — с Петькой мы договаривались… Я решил…
— Ладно, ладно, не оправдывайся.
— А что это у тебя? Причёска какая-то новая.
— Я подстриглась. Нравится?
Волосы у Оли стали совсем короткими, и теперь она походила на мальчишку.
— Нравится, — сказал я. — А ты куда?
— Я тебе звонила. А сейчас специально вышла, чтоб тебя встретить. Прямо не знаю, что делать.
— А что такое?
— Ты мою подружку Катю Чупрову знаешь?
— Ну, знаю немного.
— Так вот, она заболела, лежит, температура — сорок, горит вся. А бабка её в деревню на два дня уехала. Одна лежит, бедненькая.
— А где ж родители-то?
— Ты разве не слышал? Отец в тюрьме, а мать с другим давно живёт. У неё только бабка.
— Так посиди с ней.
— Вот, я про то и говорю, что надо посидеть с больным человеком. Но у меня родители надумали в театр пойти, а на меня Наташку оставили. Ну как я уйду?
— Так ты чего, хочешь, чтоб я с Наташкой посидел?
— Умничка. Всё сразу понял. Да ты не бойся, она уже большая, ей почти три.
Большая Наташка сидела на полу в прихожей и орала что есть мочи.
— Вот видишь, — сказала Оля. — Не может и минутку одна побыть. А вообще-то она у нас девочка спокойная, ты не думай. — И, схватив Наташку на руки, понесла в комнату. — Ну, что ты орёшь? Ты лучше посмотри, кто к нам пришёл. Андрюша пришёл. Знаешь, как Андрюша хорошо рисует? Сейчас он тебе верблюда нарисует. Где наши карандашики?
— Не хочу верблюда, — сказала Наташка. — Хочу зайца.
— Он тебе и зайца нарисует, и бегемота.
Оля усадила Наташку за маленький столик, достала карандаши и альбом.
— Оль, да я в зайцах не силён. Я ей лучше гранатомёт нарисую. Или машину.
— Нет, зайца, — сказала Наташка и сбросила карандаши на пол.
— Будет, будет тебе заяц. Не пищи, — сказала Оля, а я полез собирать карандаши. — Ну, детки, рисуйте, не скучайте. Я побежала. Андрей, горшок под кроватью.
— Какой горшок?
— Ну, если она запросится, посадишь на горшок. Неужели не понятно? Всё. Я ушла.
С зайцем я кое-как справился. Уши, во всяком случае, получились. Потом я нарисовал слона, жирафа и утку, а Наташка раскрасила их в красный цвет.
— А теперь давай нарисуем пикирующий бомбардировщик, — предложил я.
— Нет, трёх медведей. Маленького Мишутку, папу медведя и маму медведицу.
— Да ты что! Мне такую картину не осилить.
— Нет, осилить. Рисуй.
Спорить было бесполезно, и я принялся за медведей. Но медведь — это не жираф и не утка. И, как я ни бился, выходило у меня нечто странное.
— Я тебя медведя просила, а ты свинью нарисовал, — заскулила Наташка.
— Да какая же это свинья? — оправдывался я. — Разве у свиньи такая шерсть бывает?
Но аргументы на Наташку не подействовали. Рот у неё вдруг скривился, из глаз покатились крупные слёзы, и она зашлась таким громким криком, что мне не по себе стало.
— Ну, не реви, не реви. Ну что ты ревёшь? Ты, наверное, это… на горшок хочешь.
— Ма-ма! — кричала Наташка. — Где ма-ма-а-а!
— А давай я тебя покатаю, — предложил я. — Ну-ка, забирайся.
Я посадил Наташку на плечи и забегал по комнате. На третьем круге она успокоилась и притихла. На шестом я выдохся, подошёл к окну и вдруг увидел Петю. Он медленно ехал по двору на велосипеде, дёргая руль и пытаясь встать на заднее колесо. Сняв Наташку, я вскочил на подоконник и закричал:
— Петя! Постой, не уезжай!
Петя подъехал
