только в самом конце августа. На вокзале меня встречал папа. Мне показалось, он похудел и даже как будто стал чуть ниже ростом. Но глаза были весёлые и настроение хорошее — это я сразу почувствовал. И ещё у него появилась бородка. Аккуратная такая, светло-русая.
— Ну, ты же и вымахал за лето! Невероятно! Из лейки тебя там, что ли, поливали?! — говорил папа и трепал мои порядком отросшие вихры. — Ты ж выше меня уже, ей богу!
— А ты, значит, пап, бороду решил отпустить?
— О-о, какой ты у меня, однако, наблюдательный. Да, я бороду отпустил. Как её, в самом деле, удержишь! И неплохо по-моему, а? Нравится тебе? Лучше борода густая, чем голова пустая…
Потом мы неторопливо шли по солнечной стороне Невского и говорили обо всём на свете. Папа рассказал, что пишет сейчас новую книгу про знаменитые памятники и про то как они живут своей тайной, не всем видимой, жизнью.
Когда мы дошли до Литейного проспекта, папа сказал:
— Давай-ка свернём. Хочу показать тебе кое-что.
Мы прошли метров четыреста, а когда остановились, папа указал рукой на противоположную сторону и сказал:
— Видишь дом?
— Вон тот серый? Где тётки головами балкон подпирают?
— Тётки, как ты изящно выражаешься, балкон подпирающие, называются кариатидами. Это особняк княгини Юсуповой. А я про тот, что левее, зелёненький. Так вот. В доме этом немало уже лет тому назад жила одна девочка. Худенькая такая, живая, смешлива… и очень, Доложу тебе, красивая. А звали эту девочку…
— Аня, — закончил я, почему-то сразу догадавшись, что папа рассказывает мне про маму.
— Молодец! На лету мои мысли ловишь… И ходил я сюда, к этому дому, едва ли не каждый день. Вон на том углу стоял, ждал. Если родители Аню отпускали, мы шли гулять — мимо Симеоновской церкви, через мост, по набережной, мимо Инженерного замка, до самого Летнего сада. Там, в саду, у нас заветная скамеечка была, возле Архитектуры.
— Как это «возле Архитектуры»? — не понял я.
— А, ну скульптура такая, аллегория. Ты же знаешь этих древних греков. У них что ни скульптура, то обязательно какая-нибудь аллегория… А скамеечка наша была замечательная, вся опутана зеленью, в землю до половины вросла. Мы на ней иногда часами сидели, говорили, планы всякие строили…
— Обнимались, наверно, целовались, — вставил я.
— Ну, не без этого. Отрицать не буду. А если погода плохая была, шли мы с ней в пирожковую, тут рядом. Ох и вкусные, скажу тебе, там были пирожки! Печёные по двенадцать копеек, жареные по десять… — Папа покрутил головой, словно ища что-то: — Постой, постой… Вон видишь там на первом этаже вывеска «Кафе Теремок». Так это же и есть наша пирожковая. Надо же, сохранилась! Названия только этого не было. А знаешь что, давай зайдём!
Мы сидели в кафе, ели горячие пышки, запивали их крепким сладким чаем, а папа вдруг сказал:
— Ты особенно-то на пышки не налегай. Аппетит проглотишь. Мама обещала сегодня к вечеру по случаю твоего приезда праздничный обед приготовить.
— Так она… — начал я и запнулся.
— Ты хочешь спросить, где она живёт? С нами и живёт — с тобой и со мной. Ну, где же ещё может жить наша мама, глупый ты ребёнок!
— А почему она меня не встречала сегодня?
— Хороший вопрос. Отвечаю. Не встречала она тебя потому, что сдаёт сегодня экзамен.
— Экзамен?! — я вытаращил глаза.
— Да-да, не удивляйся. Мама ходит на курсы программирования. Она ж математику отлично знает. Не помню, говорила она тебе когда-нибудь или нет, но школу она заканчивала физико-математическую. И с отличием, между прочим.
Я помолчал, переваривая услышанное, потом спросил:
— А дядя Боря? Видел его?
— Дядя Боря? — рассеянно переспросил папа. — Постой, как это он хотел на могильном камне написать? «Безвременно прервал ты свой полёт…»
— Что?! Неужели умер?!
Папа засмеялся:
— Нет, Андрюха, такие люди, как дядя Боря, так просто не помирают. Вот в тюрьму он чуть было не загремел. Судить его хотели, ну он и сбежал… Куда-то за границу. Да Бог с ним… — Папа замолчал, о чём-то задумавшись, потом сказал: — Да, вот ещё что. На днях к нам одноклассница твоя заходила, Оля.
Я напрягся, потом, как учил нас тренер Валентиныч, выдохнул воздух и как можно более равнодушно спросил:
— Ну? И чего она хотела?
— Сказала, что переехала с родителями на другую квартиру. И в школу будет в другую ходить. А ещё… Ещё она стихи пишет, во как!
— Что?! Стихи?!
— Да-да, ты не ослышался. Мне показалось, очень она этим делом увлеклась, горит прямо вся. Ну, прямо, я бы сказал, поэтесса. Ходит в студию, где занятия ведёт какой-то очень знаменитый поэт. Забыл фамилию. А это она просила тебе передать.
Папа расстегнул куртку и достал из внутреннего кармана маленький, белый, незапечатанный конверт.
— Дома прочтёшь. Сам я, конечно, не читал, но думаю, там стихи…
Потом, выйдя из кафе, мы погуляли по набережной Фонтанки, уже осыпанной жёлтыми листьями, перешли через Симеоновский мост и как-то незаметно оказались возле старинного полукруглого здания цирка Чинизелли.
— Сто лет в цирке не был, — сказал папа. — О! Гляди! У них на днях премьера — «Африканские верблюды». Постой здесь. Схожу в кассы, может, билеты удастся купить.
Папа ушёл, а я, конечно же, не выдержал, достал конверт и вынул оттуда сложенный вчетверо лист бумаги. Да, там были стихи, вернее, один стишок, маленький, лучше сказать, четверостишье:
На душе светло, как в небе.
Чайки падают в Неву.
Как же хочется с разбегу
В облака и синеву!
Я ещё раз перечитал Олино четверостишье, и мне даже показалось, что я слышу её голос. А потом вернулся папа.
— Нам крупно повезло, — весело сказал он. — В следующее воскресенье идём в цирк. Жить дальше, не поглядев на африканских верблюдов, просто невозможно. Купил четыре билета.
— А четыре почему? — спросил я.
— Ну как же — два нам с мамой и два тебе. Может быть, ты захочешь кого-то пригласить. Или я ошибаюсь?
Рассказы
Мальчик в красной рубашке
Папа говорил, что раньше здесь была окраина. Теперь город шагнул через кладбище, стиснув его между потемневшими от времени кирпичными заводиками и многоэтажными громадами новостроек.
Пойти на кладбище предложил Генка. Кто-то сказал ему, что там похоронена няня Пушкина Арина Родионовна. Но вот где её могила —
