слово в слово, как у нас в учебнике написано. Только это неправильно. Вернее, не совсем правильно. Конечно, человека нужно ценить за способности. Это ясно. Но сам-то человек должен знать, откуда он. Для себя. Вот у нас на полке книжка стоит — «Потомки Пушкина». Они ведь всё-всё про себя знают. Я, конечно, понимаю, что тут всё дело в Пушкине. Но страна-то наша не из одних Пушкиных или, например, Ломоносовых состояла. Что ж, у кого в роду Пушкина не было, тот и знать про себя ничего не должен? Про свою историю? И потом, не может такого быть, чтоб у человека во всём роду никого интересного, чем-нибудь да примечательного не было. Наверняка были. Кто-нибудь воевал хорошо, храбро. Пусть даже и рядовым, но шёл, например, с Суворовым через Альпы. Кто-нибудь мастером был классным, ну вроде Левши, или на гуслях лучше всех играл, пел, сказки рассказывал, пахал всем на зависть… Да мало ли… Вот мы с Генкой сегодня на кладбище были. Там есть могила поручика Нестерова, героя Севастопольской обороны, между прочим. А вдруг это наш прадедушка? Или родственник? Мы же не знаем. Но пусть даже и не наш. Пусть других Нестеровых, которые в соседнем микрорайоне живут. Они-то ведь тоже не знают и знать не хотят. Если рассуждать так, как ты. А на могилу собаки гадят и пьяницы пустые бутылки бросают. Разве это правильно?
Наверное, никогда в жизни я не говорил так долго. Я даже сам удивился, когда замолчал. И папа, похоже, тоже удивился. Он встал и как-то странно долго на меня смотрел. Он и про часы свои с включённым секундомером забыл. Часы лежали на столе, и я видел, как зелёные секунды нервно бились на серебристой панели индикатора.
Потом папа сказал:
— А ведь ты, Серёга, прав. Как ни странно, сам я никогда об этом глубоко не думал. Знаешь, учился много, работал бог знает сколько, и всё спешил, спешил. Всё новый мир торопился построить. А про старый и не вспоминал почти. Н-да… Вот мы в учебнике истории слово «знать» встречаем, и сразу нам пышная свита на конях представляется. Вся в шелках и золоте. А ведь существительное «знать» это и глагол «знать». То есть ведать, помнить…
Папа хотел ещё что-то сказать, но в это время пришла мама. После дежурства мама всегда усталая и оттого, наверное, сердитая. Папа помог ей раздеться, вытащил тапки из-под шкафа, потом сказал:
— Слышишь, Лена, сын-то твой заинтересовался генеалогическим древом. Желает знать свою родословную.
— А он каким угодно деревом готов интересоваться, только не уроками, — сказала мама. — Ты дневник у него проверил? Ты знаешь, что у него по математике за контрольную двойка? Мы зачем, спрашивается, ему вычислительную машину покупали? Чтобы он кота на нём учил?
«Ну, поехала», — с тоской подумал я. И далась же ей эта техника! Как чуть что, сразу про компьютер вспоминает. Будто он голову может заменить. Хорошо ещё про кубик Рубика не вспомнила. А то как начнёт прорабатывать, так сразу: «Все нормальные дети давно научились собирать кубик Рубика. А ты даже один слой не можешь. Бестолочь!» Но разве я виноват, что терпеть не могу этот дурацкий кубик? У меня к нему прямо отвращение. Когда я вижу, как ребята с безумным упорством крутят этот кубик, меня сразу в дрожь бросает и скулы сводит.
— Мама, — сказал я спокойным голосом, — я ведь тебе уже много раз объяснял: вовсе я не собирался учить Барсика работать на вычислительной машине. Что я — сумасшедший? Просто я хотел сделать такую смешную фотографию и послать на конкурс. Я даже и название придумал: «В лапу со временем».
— Очень остроумно. А к хвосту кошачьему машинку привязать хотел — тоже для конкурса? Дикарь. Если б ты научился как следует на компьютере работать, ты бы двоек по математике не получал. В отличие от бездельников, он никогда не ошибается.
— Вот это-то и страшно, — сказал я.
Мама, не донеся расчёску до волос, повернула голову и с недоумением на меня посмотрела:
— Сергей, ты всегда понимаешь, что говоришь?
— Ну, в общем, да. Когда внимательно слушаю.
Папа не выдержал и прыснул в кулак. Мама тоже засмеялась и махнула рукой.
— Два бездельника, честное слово! Вместо того чтобы как следует проработать с ним «Дети подземелья» — или что там у них по программе, он рассказывает ему всякие байки. Ну, всё, идите учить уроки. А потом рисуйте свои деревья.
В комнате папа рассеянно полистал мой дневник, походил по комнате, потом сказал:
— Знаешь, что. У отца, ну у деда твоего, была родственница. Не то троюродная сестра, не то тётка какая-то. Он ей вроде писал иногда. Надо бы поискать её адрес. Завтра суббота, ты в школу пойдёшь, а я буду антресоли разбирать. Попробую найти. Вот если найду, то мы ей и напишем. Отец, помнится, говорил, что она старше него. Так что у неё можно будет узнать и про деда твоего, и про прадеда.
На другой день, когда я пришёл домой после школы, папа сказал:
— Ну, нашёл я адрес. И как зовут узнал: Вязьмикина Вера Ивановна. Живёт в Весьегонске — есть такой городок в Калининской области.
— Так давай письмо писать, — сказал я. — Я сейчас по дороге конвертов купил. А то, думаю, вдруг дома конвертов нет.
— Да-да, конечно, можно написать, — задумчиво сказал папа. — Но у меня есть идея поинтересней. Что, если мы с тобой махнём в этот Весьегонск на машине? А?
— Как? Прямо сейчас? — удивился я.
— Нет, не сейчас, конечно. Вот слушай: через пять дней майские праздники. Так?
— Так.
— Наша мама, как известно, нас бросает. Она изволит лететь по турпутевке в Алма-Ату. Ну а мы с тобой что будем киснуть три дня? Сядем да и поедем. Для чего, спрашивается, мы машину покупали? А до Весьегонска всего-то километров четыреста. Часов за шесть запросто доедем. Ну? Почему не слышу «ура»?
— Ура! — завопил я и кинулся к папе на шею, чуть не свалив его с ног.
Хуже нет ждать, пока время пройдёт. Время будто чувствует, что ты его торопишь, и начинает над тобой издеваться. Это всем известно. Но всё-таки дни, остававшиеся до нашего отъезда, проползли. Рано утром мы проводили маму в аэропорт и, не заезжая домой, помчались на восток, в старинный город Весьегонск.
Папа не ошибся — не прошло и шести часов, как мы въезжали в город.
Улица, которую мы разыскивали, оказалась на окраине. Выглядела она совсем по-деревенски: пыльная
