Двадцать копеек, гривенник, и ещё пятнадцать.
— Понятно. Ты взял сорок пять копеек. А истратил тридцать. Значит, у тебя осталось пятнадцать копеек. Отлично! Сейчас купим… То есть ты мне купишь… Да, ты мне купишь два пирожка с повидлом и большой свежий бублик с маком. Жить можно!
Генка встал и сначала полез в правый карман брюк, потом в левый, потом полез в карманы курточки и, наконец, открыл портфель. Копался он в нём долго, даже учебники зачем-то перетряхивал. В конце концов мне это надоело.
— Ну что, потерял пятнадцать копеек? — спросил я.
Генка виновато захлопал глазами и сказал:
— Странно. Может, у меня дырка в кармане?
— Как это «может»?! — начал я злиться. — Дырка — она или есть, или её нет. Ты ж только что по карманам шарил! Ну всё, хватит, пошли отсюда.
Мы вышли на Большой проспект и присели на скамейку. Говорить ни о чём не хотелось. Я злился на Генку, а он… он, наверно, переживал, что так много сегодня накосячил. Хотя переживать-то надо было мне. Ведь это я школу прогулял. И ещё неизвестно, как всё обернётся. Да и есть мне хотелось всё больше и больше. Я вдруг вспомнил, что в мешке с выловленной рыбой у меня лежит кусок сырого теста, смешанного с подсолнечным маслом. Я на такое тесто иногда рыбу ловлю. «Уж не съесть ли мне это тесто?» — подумал я. Но тут же вспомнил, что в тесто я добавляю вату — чтобы оно на крючке лучше держалось. Вспомнив про вату, есть тесто мне расхотелось.
Тут Генка толкнул меня в бок:
— Серёга, ну-ка погляди во-он туда. Видишь, у гастронома автоматы с газировкой?
— Ну, вижу. Они всегда там стоят. И что?
— Надо поискать около них. Там люди часто мелочь теряют. Я однажды как раз у этих автоматов двадцать копеек нашёл. А Витька Клочиков — помнишь, длинный такой — так тот рубль нашёл!
— Да ну, ерунда, — сказал я. — Хотя… всё равно делать нечего. Пошли.
Мы долго топтались возле автоматов, но так ничего и не нашли. Я уж было хотел вернуться к скамейке, но тут Генка крикнул:
— О! Есть! — Он протянул мне раскрытую ладонь, на которой лежала потемневшая грязная копейка.
— Я счастлив, — сказал я. — Ты настоящий друг. И что делать с этой копейкой?
— Ну… — Генка замялся, — коробок спичек можно купить.
— Гениально, — сказал я. — Разведём костёр и сварим из моей рыбы уху.
— А знаешь что, — сказал Генка. — Ты это… попей газировочки. За копейку, правда, без сиропа. Но всё равно. Может, оттянет маленько.
— Что оттянет? — не понял я.
— Ну, этот твой аппетит. Может, не будет так сильно есть хотеться.
— А, давай, — сказал я. — Всё равно теперь.
Я сунул копейку в щель автомата, набрал воды и начал пить. Выпить я сумел только полстакана. Вода была очень холодная и какая-то кислая. В носу защипало.
— Не хочу больше, — сказал я и протянул Генке стакан. — На, будешь?
— Не, Серёга, спасибо, — сказал Генка, отодвигая мою руку.
— Правильно, он не будет. А меня эту кислую дрянь пить заставляет. Оттянет, оттянет…
— Всё, хватит, не ной, — решительно сказал Генка. — Сейчас я тебя накормлю. Ты вот мне скажи: ты чёрный хлеб любишь?
— Я сейчас всё люблю.
— А я так чёрный хлеб обожаю. С солью. Иногда, знаешь, дома вроде всё есть — и пирожки, и пряники, и колбаса какая-нибудь там с сыром. А я возьму кусок чёрного хлеба, посыплю солью и ем.
— Ты что, издеваешься?
— Спокойно! Идём сейчас на Средний, там у Восьмой линии столовка есть. А хлеб в столовых, как известно, бесплатный. На каждом столе ваза — ешь сколько хочешь.
Столовая самообслуживания на Среднем проспекте почему-то называлась «Полёт». Народу было не так, чтобы много, но и не мало. И всё же свободный столик у входа мы заметили сразу. Генка оказался прав: в центре стола стояла плоская, стеклянная ваза, наполненная чёрным, нарезанным на кусочки, хлебом. Хлеб был свежий, и от него исходил невероятно аппетитный ржаной аромат. Рядом с вазой стояли солонка, перечница и баночка горчицы.
Генка сразу уселся на стул и с видом победителя огляделся вокруг.
— Ну, что я говорил! Ешь — не хочу. И, главное, бесплатно. Халява, сэр!
Я тоже сел, а мешок с рыбой и удочку положил на пол, около стула.
— Слушай, а нас отсюда не вытурят?
— Да не боись ты. Вон сколько народу, никто и не заметит. Ешь давай. Можешь ещё горчичкой намазать, поперчить.
— Нет уж, спасибо, я так.
Я взял кусок хлеба, посолил и только в рот потащил, как услышал за своей спиной громкий, сердитый голос:
— Это ещё что такое?! Вы что тут расселись? Школу прогуливаете? А ну-ка, живо — марш отсюда!
Я обернулся. Позади нас стояла тётка в синем рабочем халате, с мокрой тряпкой в руке. Уборщица, наверно.
— Нет-нет, мы не прогуливаем, — явно трухнув, сказал Генка. — Мы так, после уроков… Покушать вот зашли…
— Покушать? — Уборщица с подозрением посмотрела на Генку и яростно вытерла тряпкой стол перед его носом. — А родители ваши где?
— Так это… На работе ещё, — сказал я. — Мы сами…
— Сами с усами, — ворчливо, но уже не так грозно сказала уборщица. — Ну, так в очередь встаньте в кассу, берите обед. У нас сегодня биточки с гречневой кашей — очень вкусные.
— Да, понимаете, нельзя нам, — сказал Генка, осмелев. — Мы на диете. Нам бы что-нибудь диетическое, кашку овсяную или рыбку.
Уборщица вновь посмотрела на нас с подозрением.
— Хм… А зачем же вы пришли-то сюда, раз больные? Идите тогда на Малый, в диетическую.
— А нельзя ли попросить вашего повара, — вкрадчиво сказал Генка, — сварить нам рыбки. Уху сделать. У нас рыба есть — наисвежайшая! Только-только из Невы, живая ещё. Честное слово!
— Какая такая рыба? — ошарашено спросила уборщица.
— Отличная рыба! — выпалил Генка. — Покажи, покажи, Серёга, наш улов, не стесняйся.
Я чувствовал, что Генку понесло куда-то не в ту степь и что сейчас может разразиться скандал. Но я, сам не знаю почему, пошёл у него на поводу. Я нагнулся под стол, чтобы достать свой мешок, и тут… Тут, как пишут иногда в детективных романах, события понеслись с бешеной скоростью. Я протянул руку к мешку и вдруг с изумлением увидел, что из него торчит рыжий кошачий хвост!
— Ах ты, паразит! — с возмущением закричал я и попытался схватить наглеца за шкирку. Но тот сумел извернуться, пулей выскочил из мешка и стремительно помчался
