там наш Миша. Надо будет непременно написать ему об этом. И ты, Веруня, тоже напиши ему обязательно и расскажи всё, что помнишь. Не говори только, что у нас в Питере начался голод. Не надо… Костя по-прежнему на Севере, на «Тумане». Третьего дня был от него сослуживец, совсем молоденький лейтенант. Посылку от Кости принёс и письмо. Жаль только, не посидел ни минуты — торопился очень. Видишь, сколько у меня добрых новостей.
И как же, однако, горько, что не может разделить со мной радость незабвенная Лена…»
— Погоди, папа, — прервал я чтение. — Что-то я не всё понимаю. Тут столько имён… Миша — это кто?
— Брат твоего деда. Мой дядя, стало быть. Отец, помнится, говорил, что он в Севастополе погиб.
— А Костя?
— Ну как же! Это и есть твой дед, Константин Александрович. А «Туман» — сторожевой корабль, на котором он в войну служил. Ещё тут, как видишь, Лена упоминается. Надо полагать, речь идёт о моей бабке Елене Васильевне. Её убило бомбой в самом начале войны. А вот кто такой дядя Павел — увы, не знаю.
— Слушай, папа, а ты обратил внимание, здесь вначале говорится о каком-то прадеде, герое обороны Севастополя? Как же его звали?
— Тоже не знаю.
— А помнишь, мы с Генкой на кладбище могилу поручика Нестерова видели. Тоже герой Севастополя в Крымскую войну…
— Ну, это скорей всего случайное совпадение. Хотя, впрочем… Вот что, Серёга: видишь, сколько тут писем, фотографий, бумаг разных. Если во всём этом внимательно разобраться, можно узнать очень много. Как, берёшься?
— Берусь. А ты мне поможешь?
— Обязательно.
Я снова взглянул на портрет мальчика в красной рубашке, и лицо его уже не казалось мне серьёзным. Скорей, в нём можно было угадать какое-то нетерпеливое ожидание, будто мальчишка хотел сказать: «Давай, Серёга, не робей! Разбирайся быстрей! Давно пора познакомиться».
Домой мы возвращались уже ночью. Папа усадил меня на заднее сиденье и велел спать. Но спать совсем не хотелось. Мягким зелёным светом мерцала приборная доска, играла тихая старинная музыка, а за окнами проплывали тёмные пространства бесконечных полей с дрожащими загадочными огоньками в глубине. И мне вдруг представилось, что мы с папой мчимся сейчас в машине времени. Мчимся туда, где нас ждут.
Рыбалка
Странно… Уж как он море любил, корабли — любой первоклашка знает. Флот построил, шведов прогнал, Петербург тут на Неве у Финского залива основал… А рыбу не любил. То есть не ел её. Терпеть не мог. Ему даже из-за этого попы разрешали пост не соблюдать. Что за царь такой русский, который рыбу не любит? Вон в Неве, я читал, больше сорока видов рыбы водится. Тут тебе и судаки, и лещи, и окуни — долго можно перечислять… Непонятно только, куда ж она, эта рыба, сейчас-то вся подевалась?
Я сидел на гранитных ступенях на спуске к Неве уже четвёртый час, а в моём полиэтиленовом мешке трепыхались всего пять рыбёшек: один окунёк, три плотвички и уклейка. Малюсенькая, с мизинец. А вот окунёк приличный, сантиметров двадцать пять… Ну, ладно — двадцать. Но это всё с утра было, вначале. А потом — как отрезало! Клевала только кабзда. Да разве ж это рыба? Её даже коты не едят. И место у меня насиженное, и сидел я правильно — всё без толку. Что значит правильно сидел? А вот что.
За моей спиной — «горка». Институт горный так многие называют. А по бокам института, слева и справа от входа, древние греки. Изваяния каменные. У них там какая-то древнегреческая борьба развернулась. Так вот надо сесть точно между ними. И не оборачиваться. Тогда хороший клёв будет. Должен быть. Только, похоже, не сегодня. Н-да… Зря я, выходит, школу прогулял. Штаны тут на холодном камне просиживал. А тут ещё вдруг есть захотелось, да и холодно стало.
— Ну что, рыболов, поймал рыбу? — услышал я за спиной Генкин голос.
— А, Генка, ты… Что-то вроде рановато. Я ещё тебя не ждал, — ответил я, не оборачиваясь. Мне показалось, что клюёт.
— Так Зинаида последний урок отменила. Комиссия какая-то в школу нагрянула.
— Ну, ты Зинаиде про меня сказал?
— Всё сказал, как договаривались. Бежал по лестнице, в школу жутко торопился, подвернул ногу, захромал. Сидит теперь дома, лёд прикладывает…
— Правильно, молодец. Ну, пошли? А то есть хочу — ужас как!
Генка спустился по ступенькам и присел рядом со мной.
— Так ты говоришь, много поймал?
— Я говорю, мало поймал. Почти ничего. Вон, погляди.
Генка заглянул в мешок и брезгливо сунул туда палец.
— Не густо, — сказал он и вытер палец об штаны. — А домой нам сегодня не попасть.
— Это почему?
— Потому. Ключи я забыл.
— И мои?
— И твои. Они же на одном колечке.
Тут надо пояснить.
Живём мы с Генкой в одном доме и в одной парадной. Только он на четвёртом этаже, а я на третьем. В школу вместе ходим с первого класса. И уроки вместе делаем, и гуляем. Всё хорошо. Но тут вдруг начал я ключи от дома терять. Раз потерял, два. На третий мама говорит:
— Вот что, друг сердечный. Отдам-ка я ключи Геннадию. Он человек серьёзный, ответственный. Будет тебя после школы домой впускать. Всё равно вы всегда вместе ходите — и на уроки, и с уроков…
— А может, ты их просто потерял? — спросил я.
— Да нет, точно дома оставил. Они ж в прихожей на гвоздике всегда висят. А сегодня — я сейчас вспомнил — на гвоздик кто-то шарф повесил. Папа, наверное. Ну я и…
— Понятно. Папа виноват. И что теперь делать?
— Вообще-то мама обещала пораньше прийти. Часов в шесть.
— Во сколько?! В шесть?! — Я присвистнул и посмотрел на Генку испепеляющим взглядом. — Да я ж с голоду до шести помру… Вот что, человек серьёзный, ты сегодня в столовку в школе ходил?
— Ну, ходил.
— И что ты ел? По пунктам, пожалуйста.
— Да всё как обычно. Винегрет на закуску.
— Так, четыре копейки. Дальше.
— Пюре с сарделькой…
— Хорошо, двенадцать копеек. И четыре пирожка — шестнадцать. Ну и на десерт?..
— Чай с пончиком. — Тут Генка почему-то замялся, вздохнул и добавил: — Я ещё это… ромовую бабу взял.
— О-о, гурман, гурман, — сказал я злорадно. — Ромовую бабу аж за десять копеек. Так ведь?
— Так.
— Итого, ты истратил тридцать копеек. А сколько тебе родители на обед дали?
— Да я сам взял. У нас там в серванте банка с мелочью стоит. И взял я… Сейчас вспомню. Ага.
