как лунатик, прошла по квартире, провела пальцем по корешкам книг, полки с которыми занимают у нас всю прихожую, потом остановилась и долго, молча разглядывала картину Саврасова «Грачи прилетели». Папа говорит, что эта картина — самое ценное, что есть в нашем доме. Конечно, это копия. Но сделал её сам Саврасов. Папа рассказывал, что, когда художник был уже старый и больной и не мог работать в полную силу, он написал много, больше ста, копий своих знаменитых «Грачей». Одну из них и купил мой дед в Риге вскоре после войны.
— Грачи весной прилетают, — сказала Оля. — В апреле…
Она хотела ещё что-то добавить, но, так ничего и не сказав, прошла в мою комнату и села на диван, поджав под себя ноги и натянув плащ на колени.
— Ты, наверное, замёрзла? — спросил я. — Хочешь, я чай согрею. У нас мёд есть вкусный. Маму на работе угостили.
Оля отрицательно покачала головой, потом сказала:
— У тебя нет хлеба?
— Конечно есть, — обрадовался я. — Только зачем хлеб? Сейчас мы с тобой как следует поедим, суп разогреем, котлеты… Пирожное даже есть. Одно, правда…
— Нет-нет, я ничего не хочу. Только кусочек чёрного хлеба. И, если можно, с солью.
Хлеб, как назло, оказался чёрствым, но Оля не обратила на это внимания. Она отламывала маленькие, колючие ломтики и рассеянно клала их в рот. А я сидел на стуле посередине комнаты и совершенно не знал, что делать. И в то же время было как-то очень хорошо оттого, что Оля вот так, вдруг, очутилась у меня в доме, уютно примостившись в самом уголке дивана. Привычная, надоевшая комната, в которой я знал каждую трещину, каждое пятнышко на обоях, сразу преобразилась и даже, казалось, стала светлее.
— Ты не обращай на меня внимания, — сказала Оля. — Ты ешь суп, котлеты. — И без всякой связи вдруг добавила: — Какие же всё-таки они дураки.
— Кто? — не понял я.
— Родители. Нужны мне их серёжки! Да мне ничего не нужно. Ни-че-го. Знаешь, я летом в деревне у деда жила. А дед пчёл разводит — у него шесть ульев. Так вот, он мне рассказывал, что есть такой пчелиный волк. Оса-одиночка — злая жутко. Она охотится за домашними пчёлами, убивает их и тащит в нору на корм своим мерзким детёнышам. Вот.
— Это ты к чему? — спросил я.
— Да так, вспомнила… А ещё там озеро было, в лесу. Маленькое такое, чёрное, а у берега кувшинок — много-много. Я туда уйду с утра и целый день там сижу — купаюсь, ягоды собираю. Земляники вокруг — тьма. Целые поляны земляничные. Я с собой бутылку молока и кусок хлеба возьму, наберу земляники — вот у меня и обед. Знаешь, как вкусно — хлеб, земляника и молоко парное! — Оля вскочила с дивана, быстро расстегнула плащ и бросила его на пол, оставшись в длинном, до колен, свитере.
— А почему ты меня не поздравляешь? У тебя совесть есть?
— С чем, Оль? С чем поздравлять-то? — не понял я.
— Как это «с чем»? У меня сегодня день рождения. То есть именины. Да, именины.
— Так я же не знал. Откуда…
— Нет, вы послушайте: у меня именины, а он кормит меня засохшим хлебом с солью. Такой солью, между прочим, дворники улицы посыпают.
— Да я, честно, не знал. И потом, ты ж сама попросила…
— Ты никогда не знаешь то, что нужно. И вообще: кто оправдывается, тот виноват. Вот так. Понял? — Оля вдруг засвистела, как мальчишка, какую-то мелодию, похожую на вальс, и закружилась по комнате, свалив стул, на котором я только что сидел. Потом она подхватила этот упавший стул и продолжила кружиться вместе с ним. Наконец она остановилась и с размаху плюхнулась на диван. — Какой хороший стул. Просто прелесть. Это, наверное, венский? Да-да, я знаю, это венский стул. Послушай, Андрейка, у тебя есть мука?
— Мука? Есть, кажется.
— А сгущёнка?
— Тоже вроде есть.
— Отлично! Сейчас мы испечём праздничный пирог.
На кухне Оля быстренько обрядилась в мамин передник и, затребовав ещё два яйца, соду и уксус, сказала:
— Ну, а ты иди пока переодевайся. Через пятнадцать минут будет готово.
— То есть как переодеваться?
— Надень фрак и костюм. Не в школьную же форму.
Я, конечно, понимал, что никакого дня рождения и никаких именин в самом деле нет. Но разве это имело значение? Главное, Оля была здесь, рядом. И мне ужасно хотелось, чтобы праздничный пирог пёкся не пятнадцать минут, а по крайней мере сто лет.
Я выскочил из кухни, напялил на себя белую рубаху и даже причесался. Потом подумал: надо же подарить какой-нибудь подарок. Но легко сказать — подарить. Если бы речь шла о Петьке или о каком-нибудь другом моём приятеле, тогда б можно было что-нибудь придумать. Но вот так, сразу найти подарок для Оли… Не дарить же ей в самом деле полкоробки охотничьих капсюлей или модель пикирующего бомбардировщика. Лучше всего, конечно, было б цветы, но где же их возьмёшь? Кроме пыльного кактуса в горшке, цветов в квартире не было.
Тут я вспомнил, что как-то вместе с Петей на развалинах дома, шедшего на слом, мы нашли шар. По размерам он напоминал бильярдный, только сделан был из мрамора. Мрамор был нежно-голубого цвета с розовыми прожилками.
«Делать нечего — подарю шар, — решил я. — Вещь, конечно, непонятная, но… может, оно и хорошо».
Я отыскал шар в коробке со всякой мелочишкой — коробку эту мама звала «помойка», — положил его в бумажный мешок с надписью «Ленторг» и пошёл на кухню, откуда уже пахло чем-то очень вкусным.
— Ты, кажется, говорил, что у нас есть мёд, — сказала Оля. — Доставай. Мы из него начинку сделаем.
Вскоре из духовки был извлечён румяный, блестящий корж, который при помощи нитки мы разделили на две плоские половины. Оля полила эти половинки мёдом и вновь соединила.
— Всё, — сказала она, — праздничный пирог готов.
В комнате я сказал:
— Ну, Оль, я тебя это… поздравляю с днём рождения. То есть с именинами. Именины — это же день ангела, верно? Значит, был такой ангел по имени Оля… — Тут я запнулся, почувствовав, что краснею. — В общем, поздравляю. Вот. — И я протянул пакет с надписью «Ленторг».
Оля взяла пакет и чуть было не уронила.
— Ой, что это тут такое тяжёлое? Булыжник ты, что ли, положил?
Олины слова были так недалеки от истины, что я испугался, не обидится ли она за такой дурацкий подарок. Но, к счастью, я ошибся.
— М-м-м, какой шар красивый, — сказала
