Вот и случилось так, что, к ужасу и омерзению своему, он превратился в чудовище не только физически, но и морально. Уже полчаса академик боролся с непреодолимым искушением откусить пятку бомжу, мирно похрапывающему возле трубы теплотрассы.
Крокодилообразная челюсть Мефодия Порфирьевича подрагивала от вожделения, глаза налились кровью. Он не в силах был заставить себя снова нырнуть в мутный зловонный поток, принесший его чудесным образом преображенный организм в этот тихий закоулок подземного лабиринта. Наконец академик зажмурился и, перестав бороться с волнами захлестывавшего его звериного аппетита, одним движением мощных челюстей отхватил бомжу ногу чуть пониже колена.
Дикий крик ушел гулять под сводами подземелья, а истекающий кровью несчастный, последним усилием воли преодолев ржавые ступеньки и выбив головой металлический люк, рухнул на асфальт Кривоколенного переулка.
По ту сторону. Вне времениКузнецов был пулей. Он летел по бесконечному вроде как тюремному коридору, ввинчиваясь в плотный, тяжелый воздух. Он слышал заливистый смех вертухаев, похоже, им было забавно наблюдать за ним, неуклюже сверлящим пространство. Но он не видел их, потому что смотреть мог только строго вперед на мучительно приближающуюся цель.
Поначалу это было какое-то расплывающееся пятно вдали. Потом оформилось в человеческую фигуру. Но он летел, конечно, не в фигуру вообще, а конкретно в затылок. На последних его витках голова мишени начала медленно и натужно поворачиваться к нему лицом. «Стоять, мордой в стенку, падла!» — хотелось крикнуть Николаю, но он был нем.
Наконец с каким-то даже ржавым металлическим скрежетом голова повернулась. Кузнецов был пулей, а значит, тормозить не умел. Лицо это было его собственное, и он влетел самому себе в глаз. И стал этим глазом сам и полетел дальше, сквозь стену коридора, и стал видеть сразу во все стороны.
Вертухаи пытались поймать его какими-то гигантскими стальными сачками, но у них ничего не получалось. Словно бы какая-то невидимая могучая рука отбрасывала их, как только они, остервенело хлопая своими перепончатыми крыльями, приближались к Николаю. Злобно матерясь, они разлетались в разные концы беззвездного, черного космоса и исчезали…
Хирург между тем снял резиновые перчатки и вымыл руки. Удовлетворенно хмыкнул, взглянул на Кузнецова, распростертого на операционном столе, и, похлопав по заднице медсестру, вышел.
— Ну, что ж, как говорится, будет жить. Пока, насколько я понимаю. Очень ему повезло, надо отметить. Пуля вошла в глаз, а вышла через висок, так что мозг не задет. Но крови он много потерял, так что допросить его вы сможете не раньше чем через неделю, — заявил хирург ожидавшему его в коридоре офицеру военной разведки.
Ямало-Ненецкий округ. Гостиница «Три чума». 201… годВот уже третьи сутки Палач осваивал финансовые ресурсы, выделенные ему бухгалтерией нефтяной компании по приказу Мартиросова. Сам он почему-то задерживался в Москве, но Палач не скучал, городок нефтяников был маленький, но вполне уютный.
Именовался он Муравьенко, в честь сгинувшего в этих местах лет сорок назад геолога. Проживало здесь 10–12 тысяч человек, все так или иначе обслуживали близлежащие месторождения. Имелись культурные центры, например китайский ресторан. Почему именно китайский и посреди тундры, разобраться он не сумел, поскольку, отдыхая в нем, в первый же вечер отхерачил бригаду пьяных буровиков и решил пока там не показываться — хотелось покоя.
Имелась в городке и местная достопримечательность — негр Ванька. В гостиничном кабаке он исполнял песни группы «Бони М». Особенно часто — «Распутин». Так что каждый вечер здесь бушевали дискотеки 80-х.
Подобное времяпрепровождение было Палачу глубоко чуждо, однако негр его заинтересовал.
Что-то в нем было непростое — с первого взгляда почуял Федор. И точно. Очень скоро он обнаружил, что, проповедуя местным проституткам растафарианство, Ванька создал неслабую наркосеть. Но даже не это было самым интересным. Выяснилось, что родом негр был как раз из тех мест, где некогда наемничал Палач. На этой почве он и взялся информационно качать черномазого. И не напрасно…
— А ты знаешь, Федь, что у ненцев при Сталине Мандалада была?
— Ну, что херово им жилось, догадываюсь, но это ж, Вань, не повод русский мат, великий и могучий, так коверкать.
— Да нет, не понял ты, так они свою битву с Вавилоном называли, — объяснил африканец.
— Че, прямо, чисто тут, в тундре мочилово шло? — не поверил Палач.
— Шло, и не раз. Последнее восстание у них было, когда вы с немцами воевали. Говорят, им фашисты помогали, тут даже у берега субмарину их видели. Вавилон могуч и с той стороны, и с этой. Где силой, где хитростью свое берет. А ненцев обмануть просто, они слова Джа не слышали, траву его не курили, совсем плохо им, — горестно резюмировал Ванька.
— Ты где ж такие сведения ценные надыбал? — усмехнулся бесчувственный к бедам северного народца Палач.
— Ко мне, Федя, вчера директор музея приходила, полночи со мной о судьбе ненцев разговор вела, душа у меня теперь о них болит сильно. Пойду им сегодня слово Джа говорить, — убежденно, с фанатично-безумным огоньком в глазах, провозгласил негр. — Я буду их пророком, — без тени улыбки резюмировал Ванька и принялся сосредоточенно набивать косяк.
Внезапно за плечом Палача нарисовался Костя Рябов, парнишка из безпеки Мартиросова. Ошалело косясь на негра, тот прошептал Федору на ухо:
— Шефа похитили.
Москва. 1953 год— Кто ж ты такой, а, гондон ты штопаный? — в который раз грозно, но безуспешно вопрошал Кузнецова офицер ГРУ, в лапы которому тот угодил практически сразу, как пришел в то физическое состояние, которое позволяло применить к нему методы форсированного допроса. То есть, выражаясь без разведческих жаргонизмов, — пытку.
— Что, думаешь, не расколем тебя, гнида бериевская? Думаешь, только вы мастаки на это дело? Шалишь, мы тоже могем кое-что, — ухмыльнулся грушник. — Я в ваших лагерях натерпелся, только не лютовать вам больше. Теперь наш черед.
Кузнецов посмотрел на изгалявшегося офицера с глубоким сочувствием — он ведь ничего не знал о загробных вертухаях. Земные по сравнению с ними чисто дети. «Ему бы об этом меня расспросить, дурашке, — подумал Николай, — а он все кто ты, да кто ты, как попугай заладил. Может, я и сам того не знаю. И ничего, живу. А ему, вишь, как приспичило». На этой мысли Кузнецов отключился (он это умел) от брызжущего уже слюной следователя и погрузился в воспоминания, на дне которых он мог бы отыскать ответ на, казалось бы, простой, однако озадачивший его самого вопрос.
Путевку в жизнь Коля получил от самого Феликса Эдмундовича. Когда тот собственноручно вытащил его за шкирку из котла какого-то, где ныкались от облавы беспризорники. Дзержинский погладил его по непокорным вихрам, заглянул в недетские уже стальные глаза и увидал там такое, что сразу же решил определить его в чекистские «сыны полка».
Очень быстро на смышленого парнишку обратил внимание не кто иной, как Глеб Бокий, масон-мартинист, а в ту пору глава сверхсекретного отдела «конторы», занимавшегося изучением паранормальных явлений (их в годы Гражданской и после отмечалось предостаточно), а также поиском надежных методов подчинения оккультных сил воле победившего пролетариата.
Кроме того, товарищ Бокий был известен своей очень особой приближенностью к создателю ВЧК. В высших партийных кругах ходили слухи, что есть у него тетрадка черная, в которой досье на всех старых и не очень большевиков, претендующих в стране Советов на более-менее значимые роли. После расстрела чекиста-мартиниста тетрадка попала в руки Берии. И он с ней потом не расставался, уж больно убийственной для всей партии была информация, в ней содержавшаяся.
Вот к такому-то персонажу и угодил Коля на воспитание. Подлинной своей фамилии он вследствие стрессов, пережитых в раннем детстве, пришедшемся как раз на самые что ни на есть лихие годы, не помнил. Бокий, впрочем, уже по достижении парнем совершеннолетия как-то обронил с ухмылкой, что, мол, из благородных он. Но тайну закоренелый мистик сохранил, чтобы унести ее позже в могилу. А почему Кузнецов? Да потому, что: «Мы кузнецы, и дух наш молод, куем мы счастия ключи».
По поручению наставника довелось Николаю побывать во многих странных, загадочных местах. В Тибете — с Рерихом и без, в Индии — у завербованных ГПУ йогов, в Китае — у бессмертных на горе Удан. Некоторые обитали там со времен восстания краснобровых, случившегося аккурат за 1900 лет до Октябрьской революции. Не придавая значения политическим нюансам, бессмертные зато глубоко почитали мистику чисел. Поэтому и считали большевиков прямыми наследниками тех древних повстанцев. Оттого способствовали, чем могли, их победе во всемирном масштабе.
