Так и родился заговор молчания. Угрозами его порушить Берия иной раз добивался большего, чем даже целыми сериями тайных операций.
Москва. Лубянка. 201… годМайор подал рапорт об отставке. Молчание Дзержинского не позволяло ему более занимать свое место. Это подчеркнутое игнорирование Феликсом Эдмундовичем верного чекиста тот расценивал как знак недоверия. И сделал единственно возможный вывод…
Высокое начальство давно считало Казакова опасным, слабо контролируемым дебилом, а сослуживцы просто побаивались его спонтанных и в последнее время все менее адекватных реакций. Поэтому практически все сотрудники подразделения даже не трудились скрывать радость, охватившую их в связи с его добровольным уходом.
Печален был только лейтенант Козлов. Он майором втайне от товарищей восхищался и даже где-то, в чем-то стремился делать жизнь с него. Лейтенант заглянул в кабинет к Казакову проститься, но, не зная, как это в подобных случаях делается, некоторое время неловко молчал, а затем поведал ему о последнем по линии их отдела происшествии. В московской подземке завелся монстр. Накануне вечером из тоннеля на «Кропоткинской» появилось одичалое крокодилообразное существо (при передвижении оно, однако, использовало две задние конечности) и на правильном русском языке, без междометий и мата, поинтересовалось у граждан, ожидавших поезда, что это за станция.
Конечно, случилась паника. Тут и поезд подоспел. Монстра он спугнул, но при этом переехал нескольких человек, свалившихся на рельсы в суматохе. Происшествие со всей очевидностью доказывало, что рассказ некоего бомжа с откусанной ногой о нападении на него крокодила не есть порождение «белочки», но факт — тревожный, требующий принятия незамедлительных мер.
Майор вроде бы слушал внимательно, но вдруг на полуслове прервал Козлова, похлопал по плечу и, выпроваживая, посоветовал беречь честь смолоду. Времени у него оставалось мало: все дела сданы, в любой момент могут попросить из кабинета, а он все-таки надеялся дождаться…
Больше часа майор сидел, сосредоточенно глядя на дверь, сознавая при этом бессмысленность подобного времяпрепровождения: Железный Феликс своих решений не менял.
Вконец отчаявшись, майор подошел к окну и, глядя на площадь, в центре которой когда-то возвышался памятник его кумиру, начал творить нечто вроде покаянной молитвы: «Не уберегли мы память о тебе, не защитили, когда уроды всякие тебя с постамента стаскивали, предали».
«Да разве ж вы этим меня предали?» — услышал он за спиной гневный голос. Резко повернувшись на каблуках, майор напоролся на потусторонний взгляд Дзержинского. «Мы с Розенбергом о новом человеке мечтали, о сверхчеловеке. А Сталин комсомолок заставлял с гориллами в Сухуми трахаться. Вот такая у него программа была — обезьяно-людей наплодить. И тебе, чтобы жить, надо убить в себе обезьяну!» — пролязгал потусторонний голос.
И тут же, не дав осмыслить сказанное, Дзержинский молниеносным движением выхватил из кобуры маузер и от бедра, по-ковбойски выстрелил. Пуля вошла майору точно в сердце.
Лагерь неподалеку от Салехарда. 1954 год— На пику его, — завизжал молодой вор Васька Малаховский и, выхватив из-за голенища заточку, пошел на Контрабаса. Тот, угрюмо молчаливый, не двинулся с места.
— Ну так тому и быть, — прошамкал беззубый и хромой законник Обух, — умел погоны таскать, умей и смерть принять.
— А ну стоять, упырек! — рявкнул Кузнецов и вошел в центр круга, образованного ворами. — Признал меня, Петрович? — бросил он приговоренному.
Тот кивнул. И на том свете, кажется, не забыл бы он того своего карпатского дела.
— Да ты че, фраер? — задохнулся злобой и изумлением Васька.
Ответом ему стал страшный удар ногой в голову. Ушу, как и пыточным премудростям, Николая обучали китайские товарищи. Лютый, матерый волкодав в считанные секунды расшвырял десяток серых хищников. Посреди барака остались только Кузнецов и Петрович.
Из дальнего угла, еле отдышавшись после пушечного удара основанием ладони в солнечное сплетение, Обух крикнул Николаю:
— Ты не в свою тему встрял, Кутузов, сам теперь на пике висеть будешь.
— Если еще какая гнида вякнет, завалю на хрен, — веско сказал Кузнецов и глянул в самую душу Обуху. Тому померещилось, что под черной повязкой, скрывавшей левую, пустую глазницу Николая, притаилось дуло нагана. И он промолчал.
Полыхали последние сполохи «сучьей войны», воры, оставшиеся верными идее своего черного ордена, дорезали тех, которые, побывав на фронте, предали заповедь вечной ненависти к любым «начальникам». И здесь в далеком лагере, привольно раскинувшемся по заснеженно-угрюмой тундре, страсти кипели нешуточные. Только не было до них дела Кузнецову. Его реакции теперь были абсолютно спонтанны и не обусловлены ни государственной необходимостью, ни инстинктом самосохранения. Ведь Николай возвратился из полета по потусторонним коридорам совсем другим человеком. Да и человеком ли вообще — вот в чем вопрос?
— Зря ты это, командир, — тихо сказал Петрович, не поднимая глаз на Кузнецова. — Я вор, вором и умру. Что братва постановила — то закон.
Петрович, известный среди воров под погонялом Контрабас, достал из-за пазухи телогрейки заточку и приставил ее острие к левой стороне груди. Один сильный удар кулака, и она, с хрустом пробив решетку ребер, войдет в сердце.
— Погоди-ка, мил человек, — тихий, но властный голос остановил вора. Высокий седобородый старик возник словно бы из ниоткуда.
— Старец Нил, — пронеслось по бараку. Он взял Петровича за плечи и заглянул ему в глаза.
— Ты над своей смертью не властен, не тебе решать, когда в дорогу отправляться. Она дальняя, трудная, не готов ты к ней. А ты и вовсе хотел сразу в пропасть.
Петрович выронил заточку и упал перед старцем на колени.
Бункер в Подмосковье. 201… год«И что ж он так обосрался-то, что на мутацию решился, — размышлял Лаврентий Палыч. — Может, еще и не стал бы я его вервольфам скармливать, все же ученый, штучный экземпляр, не то что демонологи». В глубине души Берия, конечно, понимал, что сам серьезно прокололся. Он должен был предвидеть возможность вмешательства в судьбу Волка потусторонних сил. Теперь идиотская выходка академика всерьез угрожала полигону засветкой. А ведь он был узловым пунктом широкой сети подземных убежищ и коммуникаций, позволявшей ему многие годы тайно контролировать ход событий.
Более чем полувековая борьба с армейским орденом близилась к победному концу. Армия достигла при активном соучастии агентуры Берии крайней степени деградации. С недавних пор и прямое руководство ею осуществлялось выходцем из спецслужбы.
«Жуков, падла, в гробу небось вертится», — временами радостно похохатывал Лаврентий Палыч. Близился срок выхода на поверхность.
Нет, он, конечно, не сидел все эти годы как крот, в нору зарывшись. Бывал он и на Лубянке, и на черноморских курортах, но все тайно, скрытно. Это его, конечно, угнетало. Вместе с ним должна была явиться народу и занять соответствующие посты гвардия бессмертных, прошедших через все этапы многотрудной и опасной войны с сильным и кровожадным врагом.
Конечно, в высших армейских кругах всегда существовали люди, которые подозревали, что тогда, в далеком уже 53-м, уничтожены были не Берия и ближайшие его соратники, но их двойники. Однако доказательств этого добыть не удавалось. Была смутная тревога, подкреплявшаяся ощущением того, что все идет как-то не так, не само по себе, что кто-то вырождению тайно, но активно способствует. «Обломали аналитики ГРУ зубы свои об этот орешек, обломали», — по праву злорадствовал Берия. Он сумел выстроить настолько запутанную, лабиринтоподобную, но в то же время высокоэффективную систему субординации между подземными и надземными структурами, что по самой природе своей прямолинейное солдатское мышление не способно было совладать с такой головоломкой.
Разумеется, люди, официально возглавлявшие КГБ, ФСК, ФСБ, даже не догадывались, чья именно рука чертит ту генеральную линию, которой они обречены следовать. Но знали, что шаг влево, шаг вправо от нее чреват такими катастрофами, что лучше уж не экспериментировать. И партхозэлита, и «демократы» понимали — лучше не дергаться. И последние годы подземный центр не раз и не два демонстрировал грызущимся властным кланам свое леденящее душу могущество.
Беспредельные по своей абсурдной жестокости трагедии взорванных московских домов, Дубровки, Беслана были, конечно, организованы оттуда — из глубин. Хотя кое-кто из обладателей мягких кресел, осененных портретами Дзержинского, непосредственно соучаствовали в этих преступных деяниях. Они призваны были продемонстрировать политикам-марионеткам всю их тряпично-бессильную сущность, подготовить великое возвращение того единственного, кто только и способен вернуть державе могущество, а народу — утрачиваемую раз от раза все больше веру во власть.
