Возможно, он иначе смотрел на мир, но дураком не был.
— Если я скажу тебе, что покидать подразделение запрещено, ты ведь все равно удерешь, а?
— Это вопрос чести… командир, — повторил Арминий.
Возможно, в разговоре с другим римлянином он спросил бы, понятно ли ему слово «честь». Но что-то подсказывало ему, что Титу Минуцию лучше такой вопрос не задавать. Трибун мог стать очень опасным врагом, как гадюка под ногами. Осторожно подбирая слова, Арминий продолжил:
— Разве я смогу хорошо сражаться, когда все мои мысли только об этом человеке и о том, как он со мной обошелся?
— Ты не первый, попавший в такую историю, и не последний.
Военный трибун выпил еще вина и неожиданно кивнул.
— Ладно. Поезжай домой. Если мы не сможем задать взбучку паннонцам только потому, что нам не хватит одного командира из вспомогательной когорты, мы и не заслуживаем победы, клянусь Юпитером. Разберись с этой женщиной и возвращайся. Тебя уже сделали римским гражданином, но мы сделаем тебя настоящим римлянином.
«Он хочет, чтобы это прозвучало как комплимент», — напомнил себе Арминий.
А еще он напомнил себе, что получил желаемое разрешение, к тому же гораздо легче, чем ожидал. Минуций был прав: если бы германец услышал отказ, он бы просто дезертировал, а кому нужны такие осложнения?
Арминий поклонился, тряхнув золотисто-рыжей гривой.
— Безмерно благодарен, командир. Безмерно. Я перед тобой в долгу.
— Может, ты когда-нибудь вернешь этот долг. Если не мне, то Риму, — ответил Минуций.
— Возможно, так и будет, — согласился Арминий и поклонился еще раз. — Пожалуйста, извини меня, я больше не буду прерывать твой ужин.
Он повернулся и поспешно ушел, ощущая взгляд Минуция, буравящий ему спину.
— Ну? — спросил Кариомер, когда Арминий вернулся к палаткам союзных воинов.
— Все в порядке, — ответил Арминий. — Он меня отпустил: понял, что иначе я уеду без разрешения, и не захотел со мной ссориться. Бывает, легче наклониться туда, куда дует ветер.
Кариомер улыбнулся радостно и удивленно.
— Вот уж не думал, что все разрешится так просто.
— Я тоже не думал. Должно быть, кто-то из богов обратил на меня благосклонный взгляд. Стало быть, на Сегеста этот бог смотрит хмуро. А как же иначе, ведь Сегест нарушил слово! И это не сойдет ему с рук.
— Вот Туснельда обрадуется! Ты ей куда милей Тадраса, — заметил Кариомер. — Он ведь старик — ему не меньше сорока пяти.
— Обрадуется…
Арминий не питал любви к Туснельде. Он вообще считал любовь выдумкой римлян, с помощью которой те сплошь да рядом оправдывают супружескую неверность. Но он знал Туснельду с детства, она нравилась ему, и Арминию казалось, что он тоже нравится девушке. Сегест не имел права отнимать ее у него. Ни малейшего права.
Управляя Сирией, Вар постоянно ощущал, насколько это древняя страна. По сравнению с ней Италия, где имелись города, существовавшие не одно столетие, казалась юной. Направляясь на север, к рейнской границе, чтобы принять свою новую провинцию, Вар часто вспоминал об этом — и не знал, плакать или смеяться.
О, в Галлии тоже имелись города еще до римского завоевания, то есть места, где проживало много торгового и ремесленного люда. Но разве, с точки зрения цивилизованного человека, это были города? Что за города могут быть без театров, без цирков для гладиаторских боев и травли зверей, без стадионов, без общественных бань, без публичных судов, без площадей, обнесенных колоннадами с портиками? Не говоря уж о том, что здешние варвары тараторили на своем невразумительном, дикарском наречии, вместо того чтобы, как подобает культурным людям, говорить по-латыни или по-гречески.
Правда, более чем полувековое римское правление кое-что здесь изменило. Некоторые местные жители отказались от варварского обычая носить штаны и облачились в тоги. Там и сям среди бревенчатых хижин и оштукатуренных, крытых соломой мазанок можно было увидеть настоящее римское здание — каменное, с крышей. Однако пройдет еще много времени, прежде чем эта страна станет цивилизованной… Если вообще когда-нибудь станет.
В Ветере, на западном берегу Рейна, жило достаточно римлян, чтобы населить солидный город — там находилась штаб-квартира Семнадцатого, Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов. Но хотя легионеры поневоле были причастны к великому делу распространения влияния и культуры Рима, сами они отнюдь не являлись интересными собеседниками.
Вар привык к совсем иному обществу — к тому, где разговоры велись о государственных делах, о перипетиях семейной жизни Августа и его родни (к каковой благодаря браку с Клавдией Пульхрой принадлежал нынче и он сам), а также о секретах и похождениях представителей других самых влиятельных и видных семей Рима. Клавдия Пульхра сопровождала мужа в Сирию, но, конечно, была не настолько сумасбродной, чтобы похоронить себя в германской глуши.
В Ветере «светские беседы» вертелись вокруг перспектив на повышение честолюбивого военного трибуна или вокруг того, как галльская любовница префекта узнала о его германской любовнице. Сетования на виноторговцев, выдававших какую-то бурду за фалернское, звучали и здесь. Уровень был иным, но суть — той же самой; некоторые вещи оставались неизменными что в Риме, что в Ветере.
Власть. Похоть. Деньги. О чем еще говорить? Но речь шла лишь о крохах подлинной власти, похоть обращалась на дикарок, напоминающих Вару римских шлюх, которым предписывалось носить светлые парики, а обсуждаемых денег могло хватить разве что на покупку корма для кур… Как все это могло возбуждать такие страсти?
Однако, как ни странно, страсти в Ветере кипели. Конечно, Вар с самого начала догадывался, что в любом провинциальном городишке есть свои мелкие свары, ссоры, скандалы и триумфы. Беда одна: римское общество Ветеры рассчитывало, что Вара все это заинтересует, и, чтобы не настраивать против себя военных командиров и чиновников, ему приходилось делать вид, что он и впрямь заинтересован. Ничего не попишешь — лицемерие занимало далеко не последнее место среди искусств, которыми требовалось владеть занимающему высокое положение римлянину.
Бельмом в глазу сирийских вояк оставалось Парфянское царство, ибо если какая-то держава и могла соперничать с Римом, то только эта преемница могущественной Персии. И опыт такого соперничества был печален для Рима: вскоре после рождения Вара парфяне разгромили Красса при Каррах, захватив, что считалось немыслимым позором и унижением, легионных орлов. С тех пор парфянские Цари Царей не боялись время от времени вторгаться на Римский Восток, считая, что это сойдет им с рук.
