— Тогда подожди меня тут, пока я не вернусь. Я думаю, что целый век ждать не придется.
И герцог Рено приказал своим вассалам ударить боевыми топорами во врата.
— Именем Главного Советника, откройте! — взревели в один голос Кевин и Костнер.
Во вратах отверзлось малое неприметное окошечко, и противный голосок осведомился:
— Перепились до синих гламуров, грязное быдло?
И окошечко захлопнулось.
Рыцарь Костнер что было мочи замолотил по вратам — так, что в стороны полетела деревянная щепа да ошметки ржавчины:
— Открывай, падаль, кто б ты ни был! Здесь великий герцог, и, если ты хоть на мгновение промедлишь, я выверну твою поганую шкуру наизнанку и набью ее сенной трухой!
За вратами послышалась странная возня. Наконец окошечко открылось на полпальца, не шире, и тот же, но уже с ноткой растерянности голосок осторожно поинтересовался:
— Бредд и Пит, разве это не вы, парни?
Еще один удар топора в ворота и очередной вопль герцогских вассалов убедили привратника, что ломятся к нему вовсе не Бредд и не Пит.
Герцог, стоя чуть в сторонке, наблюдал эту сцену со смесью легкого неутомительного гнева и сарказма. Однако когда врата открылись и кипящие гневом Кевин и Костнер кинулись на привратника с намерением изрубить его в куски за непослушание, герцог Рено счел нужным вмешаться лично.
У его ног скорчился плюгавый мужичонка, заросший волосами, торчащими во все стороны из-под старого шлема. Занесших было топоры рыцарей, герцог остановил мановением руки, а коротышку небрежно ткнул в плечо острым носком блестящего сапога:
— Встань!
— Ой, не встану! Ой, помилуйте! Ой, проститевиноватбольшенебуду! Обознался! — приглушенно вопил привратник. — Ой, пощадите! Не губите! Ой!
— Встань, когда тебе приказывает великий герцог! — терпеливо повторил Рено. — И не бойся. Никто без моего приказа тебя не тронет.
Мужичонка встал, и оказалось, что росточком он чуть выше герцогского сапога. Физиономия привратника так заросла бородой и бровями, что рассмотреть ее не представлялось никакой возможности. Да герцог и не всматривался в физиономию — он с первого раза определил, кто перед ним стоит.
— Гноттиб?
— Да, мой господин. Гноттиб Оттмар к услугам вашим, господин…
— Ты подумай! — ахнул старый вояка Костнер. — А я-то считал, что все гноттибы давно повывелись, потому как золото, алмазы да сладкие темные плитки в горах уже, почитай, двести лет никто из них не добывает…
— Истинно так, о славный рыцарь! — Мужичонка поклонился в его сторону. — При королеве Офонарелле нас объявили вне закона и забрали все наши рудники и сокровищницы, объявив их королевским достоянием. С тех пор все гноттибы потихоньку перемерли на каторге. Правда, некоторым вроде меня, недостойного вашего раба, удается занять приличную должность и даже обзавестись семьей.
— У тебя есть семья? — спросил герцог, рассеянно оглядываясь кругом. Бесконечные грязные стены с решетками, каменные колодцы, тропинки между чередой тюремных построек… Воистину лабиринт.
— Есть, о господин, — ответил меж тем гноттиб и снова завопил: — Не губите! Пощадите!
— Я вовсе не собираюсь никого губить, — холодно сказал герцог. — Мне просто нужен проводник, который хорошо знает самую короткую и хотя бы относительно чистую дорогу к местам заключения опасных государственных преступников.
— Папочка, я смогу показать дорогу! — раздался откуда-то из дровяного завала тонкий голосок, и пред очи герцога явилась девочка ростом не выше десяти даймов, в сереньком заплатанном, но чистом платьишке и с косыночкой на пушистых волосах.
— Аванта, кто тебя просил вылезать? — обреченно поглядел на дочку гноттиб. — Я сам послужил бы господину.
— Тебе надо сидеть у врат, — резонно, как взрослая, заявила Аванта, после чего присела в поклоне перед господами. — Я знаю дорогу. Я туда часто ношу заключенным пищу.
— Разве нет для того охранников? — удивился Кевин.
— Были, добрый рыцарь, — вздохнул гноттиб. — Да только постепенно перемерли все: кто от болезней, кого пырнули заточкой матерые беззаконники, коим уж и терять нечего, а кто спился… Да и просто помирали от старости, это ведь только наше племя по триста лет живет. А новых людей для охраны давно не присылают. Остались вон только Бредд да Пит, с которыми я вас спутал, да и те как уйдут в воровской кабачок, так и не знаешь, вернутся ли…
— Довольно разговоров, — решительно бросил герцог. — Девочка, веди нас к узилищу, в котором заключен Уильям Магнус Гогейтис.
На лице гноттибов — папы и дочки — читалось недоумение.
— Я никого из тамошних дяденек по именам не знаю, — растерянно сказала девочка. — У них у всех прозвища смешные.
— Он был ученым, — добавил для ясности герцог. — И магом.
— А-а! — обрадовалась Аванта. — Так тут его прозвали Чумной Вилли! Потому что он все время толкует про какие-то непонятные вещи.
Герцог облегченно выдохнул:
— Он жив?
— Да. Я отведу вас к нему.
Чумной Вилли, бывший некогда магистром Уильямом Магнусом Гогейтисом, сидел в каморке с окошечком, дававшим света ровно столько, сколько надобно, чтоб не ослепнуть, и, монотонно раскачиваясь из стороны в сторону, что-то бормотал себе под нос:
А сад зарастает жасмином,Тот к небу приравненный сад…Ты стал безмятежным и смирным,Чему удивляешься сам.Ты пьешь с ней вино на веранде,Где вечер, и столик, и плющ…И ты позабыл, чего радиКогда-то был столь всемогущ.И ты позволяешь покорноСебя забавлять и сердить.И возглас забытый: «По коням!»Тебя перестанет будить.И ночью, блаженством измучен,Ты шепчешь о давней тоске.И лунный ласкающий лучикЛежит у нее на руке…В глазах ее светится жалость,Ты спишь на груди у нее…А лучик вдруг станет кинжаломИ в сердце вонзится твое.
«Стихотворец», — с неудовольствием подумал про Уильяма герцог, покуда отпирали дверь в каморку. Впрочем, это была даже и не дверь, а просто решетка из мореных балок. Видно, не боялись, что такой заключенный сбежит.
Заслышав скрип открываемой двери, Уильям вздрогнул всем телом и посмотрел на вошедших. Герцог тоже уставился на бывшего политэмигранта. Во все глаза.
«Да, уж лучше бы она его тогда четвертовала, чем так мучить!»
Уильям за годы своего заточения иссох телом и уподобился древнему, сломленному болезнями старику. Резкий контраст его худобе составляли ноги: они безобразно распухли, так что кожа на них натянулась и блестела, только блеск этот был страшный.
Всего и осталось прежнего в великом ученом, что одни глаза. И взгляд насмешливый и гордый, как у абсолютно свободного человека. Этим взглядом Чумной Вилли словно пригвоздил герцога к стене, и тот, вопреки всем установленным регламентам, первым поздоровался с заключенным.
— Здравствуй, Уильям, — только и сказал он.
— Приветствую вас, Главный Советник! — с насмешливым полупоклоном ответил Уильям. — Я ожидал увидеть в сей юдоли печали кого угодно, только не вас. Что, королева решила-таки меня казнить? Прелестное она создание! Милосердное, доброе и благоразумное до чрезвычайности! Я отправлюсь на плаху, сочиняя элегический экспромт в ее честь! Что-нибудь в духе: «О опаляющая страсть, сколь ты сладка! Сгорев в тебе, я превратился в облака…» А?! Только вот незадача: сам-то я, своими ногами, к месту казни не доберусь. Придется на руках меня нести.
— Не городи чепухи, — тихо произнес герцог и подошел к Уильяму вплотную. Его сразу замутило — запах от давно немытого тела и колодой лежащих ног был чудовищен. Но Главный Советник пересилил себя. — Что у тебя с ногами?
— Гнилостная водянка, созерен, если вам о чем-то говорит наименование сей плебейской болезни.
— Значит, мои люди понесут тебя отсюда на руках.
В глазах неунывающего Гогейтиса мелькнуло некое подобие страха:
— Все-таки казнь… Так стоит ли трудиться! Уж лучше здесь… Не сходя с этого места. И на погребение расходов не понадобится.
— Дело не в казни. Я все объясню тебе позднее. Лучше будет, если ты помолчишь до тех пор, пока… Пока поймешь, что говорить уже можно.
Кевин и Костнер, содрогаясь от брезгливости, подхватили Уильяма на сцепленные руки. Ноги у того неловко скребнули по полу, и ученый застонал.
— Аккуратнее с ним, — приказал герцог, заметив, как по немытому лицу Чумного Вилли от боли градом покатился пот.
Обратно из казематного лабиринта они шли быстрее: впереди девочка и герцог, сзади, распространяя тяжелый запах нечистой плоти, рыцари с ученым на руках.
