первый раз наведет, только теперь ради нас, нам на пользу.
«Бедная девочка, – думал Немил, окуная кончик Твердиславова меча в чару и шепча приличествующие случаю наговоры на воду и сталь. – Истощала вся, иссохла, только кожа да кости остались. Впрочем, какая же она девочка? Ей за двадцать, а до сих пор не замужем. Может, венец безбрачия подцепила? Или просто никто такую чахлую не берет?»
Украдкой ему удавалось бросать на Ярогневу взгляды, рассматривая ее. Иногда она ловила его взгляд и отвечала безмолвной мольбой, от которой у старого волхва таяло сердце.
«Случай легкий, – думал он. – Суеверные люди принимают за происки темных сил обыкновенные ночные страхи. В какую только ерунду не верят эти вятичи. Видно, оборванное мужичье у них не отличается от князя с боярами. Ладно, родные мои, я продам вам то, что вы так хотите купить: исцеление от болезней, которые вы сами придумали, и веру в счастливый Золотой век, который никогда не наступит…»
Благоговение перед волховской книгой. Это важная часть обряда. Наши ясновельможные лопухи должны поверить, что в ней заключено особое, тайное знание, скрытое от непосвященных. Что это за знание? Откуда оно взялось? Вы когда-нибудь задумывались? Нет? И хорошо: вам и не нужно. Чем меньше задумываетесь, тем скорее я вас подлечу. Жалко девочку. Но ей ведь и вправду поможет, нет? С деревенскими бабами помогало. Скажешь такой, мол, ступай себе с миром, черта из твоей избы выкурили, печень от лихорадки очистили – и она распрямляется, расцветает, прямо на глазах молодеет и ходит после здоровая и веселая, за лечение благодарит, славу о янтарном кудеснике разносит по соседкам. А княжна – она, в сущности, тоже баба, только еще молодая, а значит, наивная и неопытная. Ее заговорить проще простого. Вот и она у нас сейчас распрямится, скинет с тоненьких плеч груз переживаний, улыбнется…
Немил подмигнул Ярогневе из-под кустистых бровей – та и вправду заулыбалась и ожила. Он постучал кривулей по полу, прислушался, покивал с важным видом, мол, все идет как положено, так и надо, будьте уверены…
Пусть ей снятся заморские женихи, принцы и королевичи, молодцы-удальцы: глядишь, тоска и пройдет, здоровый голод вернется, она опять начнет кушать, как ее матушка – та-то барыня в телесах, есть за что ущипнуть… ой, не о том думаю, куда мне, грязному рылу, княгинь щипать? Да еще в присутствие самого князя – вон он как на меня таращится, так и сверлит своим варяжским оком. Похоже, не доверяет… Ничего, мы и не таким зубы заговаривали!
Немил омыл руку в наговоренной воде, подержал ладонь над свечой, очищая от темных сил, и еще не обсохшими пальцами принялся листать книгу. Да, вот оно – то, что нужно. Заговор на крепкий сон и чудесные сновидения. Так…
Он прокашлялся, принял загадочный вид, и заговорщицким голосом зашептал слова про море-окиян, остров Руяну, на котором стоит бел-горюч камень Алатырь, про силы добрые, силы могучие, что от века под этим камнем спрятаны.
Погладить по голове, приласкать девоньку – ее, видно, давно уж никто не ласкал. Разве тот вурдалак в лесу. Так, выпускаю я, значит, из-под камня Алатыря силы добрые, и несут их ветра прямо на девоньку Ярогневу, дочь князя Всеволода, и развеивают ее темные сны, и приносят ей радость, душевную легкость, здоровье и восстановление телесных соков. Да, и кикимору бы не забыть! Как же, ее тоже нужно упомянуть. Кхе-кхе, уйди прочь, злая кикимора, Ярогневу Всеволодишну трогать не смей, пальцем ее не коснись, языком своим длинным имени ее не произнеси… Вот придумали тоже: кикимора! Если б я гонял кикимор каждый раз, когда мне снится пожар, в котором горит мой родной Вевереск, крики матери и сестры, добровольно вошедших в огонь, лишь бы не даться врагам… нет, девонька дорогая, тут не кикимора виновата. Жить мы правильно не умеем – вот что. Оттого наша жизнь на кошмар и похожа. Если б можно было так просто взять и кикимору пугануть – то как легко было бы создать божье царство прямо тут, на дворе… Жаль, что на самом деле людей не переменишь!
Он договорил слова вещей книги, закончил тем, что «слово мое крепко», и «никто его не порушит», и захлопнул сборник с таким шумом, чтобы ни у кого не осталось сомнений – заговор произнесен, и его действенность непреложна.
Он откинулся в кресле, сложив руки на подлокотниках – вылитый царь, ни дать ни взять! – и победоносно оглядел и княжну, и ее мать, завороженно вслушивающуюся в каждое слово, и няньку, благоговейно кивающую и теребящую душегрейку. Твердислав с затаенной надеждой поглядывал на князя: как тот, доволен ли услугой? И лишь Любомысл, хмурый, стоял далеко, у стены, демонстративно не желая участвовать в этом антинаучном обряде.
– Что дальше, добрый человек? – заглянула ему в глаза Верхуслава.
– Дальше можно не беспокоиться, – заверил кудесник. – Злые мороки уйдут, сон станет тихим, спокойным. На завтрак давайте княжне молочка со сметанкой, творожка с сушеными виноградинами, чернослива, можно орешков с медком. Ягод моченых – этих уже на обед. Скоморохов к ней можно пустить. Скоро масленица – пусть гуляет и веселится.
– А блинов? Блинов можно? – спросила Русана.
– Блинов даже мне можно, – намекнул Немил.
– Это все ладно, – нетерпеливо прервал Всеволод. – Что с кикиморой? Она куда денется?
Ах, да, эта кикимора… Немил задумчиво тронул пальцами ожерелье и перебрал несколько янтарей.
– Кикимору мы щас прогоним, – уверенно заявил он. – Так пугнем, что следа от нее не останется. Вот увидите!
Кудесник чинно поклонился и спустился на нижний этаж исполнять княжью волю. В конце концов, кто платит – тот и прав. Князь подвел мастера к лазу, ведущему в подземелье. Тяжелый сундук придавил к полу деревянную крышку.
– А ну, взялись, раз-два! – кудесник окончательно вошел в роль распорядителя.
Князь самолично налег на сундук, сдвигая его к стене. Оглушительный скрип половиц ударил в уши среди ночной тишины.
– Пустите мастера! Посторонитесь! – командовал Немил, протискиваясь к темному жерлу.
Деревянная лестница уходила в подвал и терялась во тьме.
– Там она и живет. Вертлюжкой ее кличут, потому как уж больно она вертлявая, – несмело прошептала Русана.
– Где чара с наговоренной водой? – продолжал он командовать. – Боярин, где меч? Сейчас будем изгонять чертовщину. А с тебя, хозяюшка, уксуса. Да, уксус, пожалуй, пойдет. Или кружечку самогона, только покрепче. Не слабенькой бурды, какую употребляют в деревенских избах, а настоящего – такого, чтоб как нюхнул, так глаза б на лоб вылезли.
Забывшись, он начал обращаться с княгиней, как с обыкновенной домохозяйкой,
