В 1948 году вышел в свет сборник «Три желания», который составили научно-фантастический роман «Золотое дно» и повести «Тень под землей» и «Аппарат СЛ-1».
«У теоретизирующих критиков, пишущих о научной фантастике, – писал Владимир Немцов, – существует некая авангардистская тенденция, с помощью которой они пытаются доказать, что фантасты-де должны вести за собой ученых, подбрасывая им те или иные идеи, подсказывать открытия и вообще определять направления науки и техники. Мне думается, что это глубокое заблуждение. Наука развивается по своим законам, которые продиктованы жизнью, а не воображением писателя. Точно также жизнь ведет за собой перо писателя, который призван ее отражать». И делал вывод, давно и хорошо им обдуманный: «Научная фантастика – один из жанров литературы, и вряд ли правомерно ставить перед ней иные задачи, кроме той, чему подчинена вся советская литература. Задаче коммунистического воспитания!»
Журналистка Т. Конышева в 1957 году писала: «Если вам случится когда-нибудь посетить писателя Владимира Ивановича Немцова, будьте осторожны: у него в квартире под личиной различных домашних вещей притаились всевозможные технические „чудеса“, которые сразу дадут вам почувствовать, что их хозяин по профессии изобретатель. В ожидании, когда хозяин откроет нам дверь, мы заинтересовались почтовым ящиком с необыкновенным списком, длиннее которого, пожалуй, не встретишь ни в одной перенаселенной квартире. Тридцать названий журналов и газет! Как же эти названия помещаются в стандартном ящике? Оказывается, ящик имеет специальное приспособление и может „проглотить“ всю эту полиграфическую продукцию, даже не поперхнувшись. Второй „фокус“ подкараулил нас у телефона, когда мы собрались позвонить на вокзал. Известно, как трудно дозвониться до справочного и не натереть вертушкой на пальце мозоль – хоть наперсток надевай. Здесь же не успели снять трубку, как послышался голос „Справочное Курского“. Телефон сам соединился с вокзалом при помощи пристроенного к нему автомата, рассчитанного на пятьдесят номеров, по которым чаще всего занят обитатели квартиры…»
В 1950 году вышли «Семь цветов радуги» – о выводе на поверхность большой подземной реки. Годом позже – сборник «Научно-фантастические повести», почти повторивший книгу «Три желания». За ними научно-фантастический роман «Осколок Солнца» (1955) – об использовании солнечной энергии. Открывался «Осколок Солнца» словами, программными для Владимира Немцова: «В это лето не было никаких космических экспедиций на другие планеты. По железным дорогам страны ходили обыкновенные поезда, без атомных реакторов. Арктика оставалась холодной. Человек еще не научился управлять погодой, добывать хлеб из воздуха и жить до трехсот лет. Инопланетяне не прилетали. Запись экскурсантов на Марс еще не объявлялась. Ничего этого не было просто потому, что наш рассказ относится к событиям сегодняшнего дня, который дорог нам не меньше завтрашнего…»
Ничего особенного не происходило и в следующих книгах Владимира Немцова.
Читатели постепенно привыкали к неприхотливому стилю, к обдуманно заземленной фантазии писателя. В романе «Счастливая звезда» (1955, не раз переиздавался под названием «Альтаир») студенты просто искали утерянный телепередатчик, время от времени выводя на экран механически передаваемые им изображения. «Я сознательно ограничивал полет своей мечты, не желая отрываться от сегодняшних первоочередных задач», – признавался Немцов. – «Однажды ночью я вышел на балкон и впервые увидел спутник, – сказал он, выступая в июле 1958 году на Всероссийском совещании по научно-фантастической и приключенческой литературе. – Я уже привык к тому, что критики зачислили меня в разряд „бескрылых“, утверждая, что мечта у меня куцая и писатель я робкий, навсегда приземленный. Привык настолько, что даже это чудо человеческого гения не пробудило у меня смелых мечтаний о полетах не только в дальние Галактики, но даже на изъезженные фантастами многих поколений Венеру и Марс. Я смотрел на удаляющуюся звездочку и думал о тех, кто набрасывал первые карандашные эскизы этой воплощенной в металл мечты, кто делал расчеты, составлял сплавы, добывал горючее, точил гайки и припаивал провода к десяткам сложнейших приборов. Все это делали люди, которых мы встречаем в метро, в трамвае, на улицах. И нет никого среди них, похожего на капитана Немо или Робура-завоевателя, нет сверхчеловеков, которые всегда приводятся критиками в качестве примера сильных характеров, еще не созданных советскими фантастами… Почему я совершенно нарочито делаю героями своих книг самых обыкновенных людей? Я хочу показать романтику подвига и труда на реальной, „приземленной“ основе: смотри, мой молодой друг, ты не хуже какого-нибудь двадцатилетнего техника Багрецова. Ты это можешь сделать, можешь придумать!..»
«В обойму тогда входили Казанцев, Немцов и Охотников, – писал мне Г. И. Гуревич, вспоминая конец пятидесятых. – Самым процветающим был Немцов. „Немцов вездесущ, как господь бог“, сказал Казанцев. Самым характерным – Вадим Охотников. Профессиональный изобретатель, он и писал о том, как интересно изобретать. Его „Пути-дороги“ – о том, как строили дороги, плавя грунт. Построили и прекрасно! А главный сборник его – „На грани возможного“. Охотников сам полный был такой, больной сердцем, на машине ездил за город, чтобы писать на свежем воздухе. Помню, как он рассказывал чистосердечно: „Вызвали нас в СП, говорят: «У вас в группкоме 350 человек, неужели нет ни одного космополита?“ Ну, мы подумали, что вы человек молодой – (это он про Г. И. Гуревича, – Г. П.) – и назвали вас. Знали, инфаркта у вас не будет, к тому же и в газетах вас обругали…»
На том же совещании Немцов признался: «Не знаю, как вам, но мне в минуты тяжелой неудовлетворенности, когда не нравится страница, глава или даже целая книга, когда хочется проверить себя как бы по метроному – верен ли такт, нет ли фальши? – то чаще всего вспоминается Горький, а не Жюль Верн и даже не Уэллс. И товарищ Гуревич тут ошибается, что были-де такие нехорошие дяди, которые убеждали фантастов мечтать только в пределах пятилетнего плана…»
«Помню, – вспоминал Немцов, – когда работал над романом „Семь цветов радуги“, где хотелось показать романтику сельского труда, я вместе с секретарем райкома объездил множество селений, побывал на консервном заводе, а потом еще некоторое время пожил в наиболее интересном для меня колхозе. В книге не было никаких сверхъестественных чудес, оправдывающих ее принадлежность к жанру научной фантастики, – с этих пор и начались нападки критиков, отлучающих меня от этой литературы за „приземленность“, – но, судя по отзывам читателей, романтики там хватало. Может быть, это объясняется тем, что меня, городского жителя, увлекло такое непосредственное общение с природой, вдохновил творческий труд, что переделывает ее на благо общества…»
Книги Немцова выходили огромными тиражами.
Этому способствовала работа в секретариате Союзе писателей СССР.
Но, ко всему прочему, В. И. Немцов никогда не скрывал своей политической ангажированности, напротив гордился ею, гордился партийной работой, публицистическими выступлениями. «С особым волнением и благодарностью, – писал он, – вспоминаются встречи с такими людьми, чьей деятельностью ты как бы по компасу проверяешь взятый тобою курс: не изменило ли тебе партийное чутье, чувство гражданского долга в самых, казалось бы, повседневных, будничных делах… Одно время по роду своей общественной и партийной деятельности в Союзе писателей мне приходилось нередко встречаться с Александром Александровичем Фадеевым. В последние годы своей жизни он писал роман „Черная металлургия“ и для того чтобы быть ближе к своим героям, жил в Челябинске. Случилось так, что по делам Союза писателей меня и еще одного товарища послали в этот город. Закончив свои дела, мы решили повидаться с Александром Александровичем. Он жил за городом, где обком предоставил ему дачу. Мы встретили Фадеева на шоссе, во время прогулки. Мне показалось, что он чувствовал себя очень одиноким, усталым и был рад, что его навестили. Сел к нам в такси, и мы подъехали к скромному финскому домику, где он работал. А. А. Фадеев тут же предложил нам послушать только что написанные главы нового романа. Мы с радостью приняли это приглашение, и пока Александр Александрович раскладывал на столе страницы рукописи, я высказал сомнение в правомерности названия „Черная металлургия“. Так ведь называют учебники.
– Ничего, привыкнут, – возразил Фадеев. – Не ахти какое оригинальное название «Молодая гвардия», но ведь ничего, привыкли. А черная металлургия – это такое широкое понятие. Она везде, всюду окружает нас. Вон она, даже в лампочке, – и Александр Александрович указал на электролампу, висевшую на шнуре без абажура.
