Самгина плечом, но не извинился, лицо у него костистое, в темной бородке, он глубоко закусил нижнюю губу, а верхняя вздернулась, обнажив неровные, крупные зубы.
Свирепо рыча, гудя, стреляя, въезжали в гущу толпы грузовики, привозя генералов и штатских людей, бережливо выгружали их перед лестницей, и каждый такой груз как будто понижал настроение толпы, шум становился тише, лица людей задумчивее или сердитей, усмешливее, угрюмей. Самгин ловил негромкие слова:
- Чего же с ними делать будут?
- Нас не спросят.
- Спрячут до легких дней...
- Конечно. Потом - выпустят...
- Тогда они за беспокойство... возместят!
- В монастыри бы их, на сухой хлеб.
- Придумал.
- Выслать куда-нибудь...
- А то - отвезти в Ладожско озеро да и потопить, - сказал, окая, человек в изношенной финской шапке, в потертой черной кожаной куртке, шапка надвинута на брови, под нею вздулись синеватые щеки, истыканные седой щетиной; преодолевая одышку, человек повторял:
- Монастыри... У нас - третьего дня бабы собрались в Александро-Невску лавру хлеба просить для ребятишек, ребятишки совсем с голода дохнут, терпения не хватает глядеть на них. Ну, так вот пошли. Там какой-то монах, начальник, даже обиделся, сукин сын:
"У нас, говорит, не лавочка, мы хлебом не торгуем". - "Ну, дайте даром, бога ради. Хоть мешок ржаной муки..." - "Что вы, говорит, женщины, мы, говорит, сами живем милостыней мирской". Вот - сволочь! А у них склады! Понимаете? Склады. Сахар, мука, греча, картошка, масло подсолнечно и конопляно, рыба сушена - воза!.. Богу служат, а?
Его поддержали угрюмые голоса:
- Да-а, все богу служат, а человеку - никто!
- Ну, человеку-то мы служим, работаем...
- Путилов - человек все-таки.
- Парвиайнен...
- Много их...
- Народу - никто не служит, вот что! - громко сказала высокая, тощая женщина в мужском пальто. - Никто, кроме есеровской партии.
- А - большевики?
- Они сами - рабочие, большевики-то.
- Много ли их?
- Мальчишки, мелочь...
- Мелкое-то бывает крепко: перец, порох...
- Глядите - еще арестованных везут.
Когда арестованные, генерал и двое штатских, поднялись на ступени крыльца и следом за ними волною хлынули во дворец люди, - озябший Самгин отдал себя во власть толпы, тотчас же был втиснут в двери дворца, отброшен в сторону и ударил коленом в спину солдата, - солдат, сидя на полу, держал между ног пулемет и ковырял его каким-то инструментом.
- Простите, - сказал Самгин.
- Ничего, ничего-действуй! - откликнулся солдат, не оглядываясь. Тесновато, брат, - бормотал он, скрежеща по железу сталью. - Ничего, последние деньки теснимся...
Пол вокруг солдата был завален пулеметами, лентами к ним, коробками лент, ранцами, винтовками, связками амуниции, мешками, в которых спрятано что-то похожее на булыжники или арбузы. Среди этого хаоса вещей и на нем спали, скорчившись, солдаты, человек десять.
- Викентьев! - бормотал солдат, не переставая ковырять пулемет и толкая ногою в плечо спящего, - проснись, дьявол! Эй, где ключик?
Подошел рабочий в рыжем жилете поверх черной суконной рубахи, угловатый, с провалившимися глазами на закопченном лице, закашлялся, посмотрел, куда плюнуть, не найдя места, проглотил мокроту и сказал хрипло, негромко:
- Савёл, дай, брат, буханочку! Депутатам...
- Нет, не имею права, - сказал солдат, не взглянув на него.
- Чудак, депутатам фабрик, рабочим...
- Не имею...
Но тут реставратор пулемета что-то нашел и обрадовался:
- Ага, собачка? Так-так-так...
Он встал на колени, поднял круглое, веселое сероглазое лицо, украшенное редко рассеянным по щекам золотистым волосом, и - разрешил:
- Бери одну.
- А-две?
- А - вот?..
Он поднял длинную руку, на конце ее - большой, черный, масляный кулак. Рабочий развязал мешок, вынул буханку хлеба, сунул ее под мышку и сказал:
- Спрятать бы, завидовать будут.
- А требуешь - две! Держи газету, заверни... Клим Иванович Самгин поставил себя в непрерывный поток людей, втекавший в двери, и быстро поплыл вместе с ним внутрь дворца, в гулкий шум сотен голосов, двигался и ловил глазами наиболее приметные фигуры, лица, наиболее интересные слова. Он попал в какой-то бесконечный коридор, который, должно быть, разрезал весь корпус Думы. Здесь было свободней, и чем дальше, тем все более свободно, по обе стороны коридора непрерывно хлопали двери, как бы выкусывая людей, одного за другим. Было как-то странно, что этот коридор оканчивался изящно обставленным рестораном, в нем собралось десятка три угрюмых, унылых, сердитых и среди них один веселый - Стратонов, в каком-то очень домашнем, помятом костюме, в мягких сапогах.
- О-о, здравствуйте! - сказал он Самгину, размахнув руками, точно желая обнять.
Самгин, отступя на шаг, поймал его руку, пожал ее, слушая оживленный, вполголоса, говорок Стратонова'
- А меня, батенька, привезли на грузовике, да-да! Арестовали, чорт возьми! Я говорю: "Послушайте, это... это нарушение закона, я, депутат, неприкосновенен". Какой-то студентик, мозгляк, засмеялся: "А вот мы, говорит, прикасаемся!" Не без юмора сказал, а? С ним - матрос, эдакая, знаете, морда: "Неприкосновенный? - кричит. - А наши депутаты, которых в каторгу закатали, - прикосновенны?" Ну, что ему ответишь? Он же - мужик, он ничего не понимает...
- Подошел солидный, тепло одетый, гладко причесанный и чрезвычайно, до блеска вымытый, даже полинявший человек с бесцветным и как будто стертым лицом, раздувая ноздри маленького носа, лениво двигая сизыми губами, он спросил мягким голосом:
- Что на улицах? Войска - идут?
- Нет, никаких войск! - крикнул маленький, позванивая чайной ложкой в пустом стакане. - Предали войска. Как вы не понимаете!
- Не верю! - сказал Стратонов, улыбаясь. - Не могу верить.
- Заставят... - [сказал] солидный, пожав толстыми плечами.
- Солдаты революции не делают.
- Нет армии! Я был на фронте... Армии нет!
- Вы - верите? - спросил Стратонов. Самгин оглянулся и сказал:
- Хлеба нет. Дайте хлеб - будет армия. Он тотчас же догадался, что ему не следовало говорить так, и неопределенно добавил:
- И все вообще... найдет свой естественный путь.
- Пулеметов надо, пулеметов, а не хлеба! - негромко, но четко сказал изящно одетый человек. Вошел еще кто-то и - утешил:
- Пулеметы - действуют! В Адмиралтействе какой-то генерал организовал сопротивление. Полиция и жандармы стреляют с крыш.
Откуда-то из угла бесшумно явился старичок, которого Самгин изредка встречал у Елены, но почему-то нетвердо помнил его фамилию: Лосев, Бросов, Барсов? Постучав набалдашником палки по столу, старичок обратил внимание на себя и поучительно сказал:
- Господа! Разрешите напомнить, что сегодня выражения наших личных симпатий и взглядов требуют особенно осторожной формы... - Он замолчал, постукал в пол резиновым наконечником палки и печально качнул седой головой. - Если мы не желаем, чтоб наше личное отразилось на оценке врагами программы партии нашей, на злостном искажении ее благородной, русской национальной цели. Я, разумеется, не советую "с волками жить - по-волчьи выть", как советует старинная и политически мудрая пословица. Но вы знаете, что изменить тон еще не значит изменить смысл и что отступление на словах не всегда вредит успехам дела.
Самгин, не желая дальнейшего общения со Стратоновым, быстро из буфета, недовольный собою, намереваясь идти домой и там обдумать все, что видел, слышал.
По коридору шел Дронов в расстегнутом пальто, сунув шапку в карман, размахивая руками.
- Подожди, куда ты? - остановил он Самгина и тотчас начал: - Власть взял на себя Временный комитет Думы, и образовался - как в пятом году Совет рабочих депутатов. Это - что же будет: двоевластие? - спросил он, пытаясь остановить на лице Самгина дрожащие глаза.
Самгин внушительно ответил:
- С какой стати? У Совета рабочих - свои профессиональные интересы...
