Читаем без скачивания Жизнь Клима Самгина (Часть 4) - Максим Горький

- И Тося где-нибудь тоже ораторствует, - пробормотал Дронов, встряхивая в бокале белое вино. -Завтра поеду к ней. Знаю, как найти, сказал он, как будто угрожая. - Интересно рассказывал Дмитрий Иванов, продолжал он, вздохнув и мешая Самгину слушать.

Самгин проглотил последние капли горячего вина, встал и ушел, молча кивнув головой Дронову.

Дмитрий явился в десятом часу утра, Клим Иванович еще не успел одеться. Одеваясь, он посмотрел в щель неприкрытой двери на фигуру брата. Держа руки за спиной, Дмитрий стоял пред книжным шкафом, на сутулых плечах висел длинный, до колен, синий пиджак, черные брюки заправлены за сапоги.

"Машинист. Сцепщик вагонов..."

Потребовалось усилие - хотя и небольшое - для того, чтоб подойти к брату. Ковер и мягкие зимние туфли заглушали шаги, и Дмитрий обернулся лишь тогда, когда брат произнес:

- Здравствуй!

Дмитрий порывисто обнял его, поцеловал в щеку и - оттолкнув, чихнул. Это вышло нелепо, серое лицо Дмитрия покраснело, он пробормотал:

- Извини... Одеколон. - Чихнул еще два раза и : - Очень крепкий.

- Постарели мы! - сказал Клим Самгин, садясь к столу, зажигая спиртовку под кофейником.

- Ничего, поживем! - бодро ответил Дмитрий и похвалил, усмехаясь:

Клим Самгин нашел, что такая встреча братьев знакома ему, описана в каком-то романе, хотя там не чихали, но там тоже было что-то нелепое, неловкое.

- Ну, рассказывай, - предложил он, присматриваясь к брату. Дмитрий, видимо, только что постригся, побрился, лицо у него простонародное, щетинистые седые усы делают его похожим на солдата, и лицо обветренное, какие бывают у солдат в конце лета, в лагерях. Грубоватое это лицо освещают глаза серовато-синего цвета, в детстве Клим называл их овечьими.

- Место - неуютное. Тоскливо. Смотришь вокруг, - говорил Дмитрий, - и возмущаешься идиотизмом власти, их дурацкими приемами гасить жизнь. Ну, а затем, присмотришься к этой пустынной земле, и как будто почувствуешь ее жажду человека, - право! И вроде как бы ветер шепчет тебе: "Ага, явился? Ну-ко, начинай..."

"Все еще фантазирует, поэтизирует", - подумал Клим. Говорил Дмитрий голосом очень гулким, но шепеляво, мятыми словами, точно у него язык болел.

- Как странно говоришь ты, - заметил он.

- Это - от зубов, - объяснил Дмитрий, - две протезы вставил в Ярославле, почти весь заработок истратил на эту реформу... Природные зубы цынга уничтожила. Там насчет овощей - слабо, и мясо - редкость, даже оленье. Все - рыба, рыба. И погода там рыбья, сухопутному человеку обидно: на земле - болота, сверху - дождь. И грибы, грибы... Речка Сосьва - это просто живорыбный садок. А в сорока верстах - Обь, тоже рыбье царство, говорил Дмитрий, с явным наслаждением прихлебывая кофе и зачем-то крепко нажимая кулаком левой руки на крышку стола.

Он, кратко и точно топором вырубая фигуры, рассказал о сыне местного купца, капитане камского парохода, высланном на родину за связи с эсерами.

- Большой, волосатый, рыжий, горластый, как дьякон, с бородой почти до пояса, с глазами быка и такой же силой, эдакое, знаешь, сказочное существо. Поссорится с отцом, старичком пудов на семь, свяжет его полотенцами, втащит по лестнице на крышу и, развязав, посадит верхом на конек. Пьянствовал, разумеется. Однако - умеренно. Там все пьют, больше делать нечего. Из трех с лишком тысяч населения только пятеро были в Томске и лишь один знал, что такое театр, вот как!

Дмитрий замолчал, должно быть, вспомнив что-то волнующее, тень легла на его лицо, он опустил глаза, подвинул чашку свою брату.

"Заполняет выдумками пустые года жизни своей", - определил Клим, наливая кофе в чашку, и спросил:

- Ну, что же этот... богатырь?

- Его цынга сожрала, в полгода, - ответил брат.

- Странное дело, - продолжал он, недоуменно вздернув плечи, - но я замечал, что чем здоровее человек, тем более жестоко грызет его цынга, а слабые переносят ее легче. Вероятно, это не так, а вот сложилось такое впечатление. Прокаженные встречаются там, меряченье нередко... Вообще край не из веселых. И все-таки, знаешь, Клим, - замечательный народ живет в государстве Романовых, чорт их возьми! Остяки, например, и особенно вогулы...

Он долго и с жаром рассказывал о вогулах, о их племенном родстве с мадьярами, остяках, о ежегодной ярмарке, на которой местные торгаши нагло грабят инородцев.

- Грабить - умеют, да! Только этим уменьем они и возвышаются над туземцами. Но жадность у них коротенькая, мелкая - глупая и даже как-то бесцельна. В конце концов кулачки эти - люди ни к чему, дрянцо. временно исполняющее должность людей.

Клим Иванович Самгин присматривался к брату все более внимательно. Под пиджаком Дмитрия, как латы, - жилет из оленьей или лосиной кожи, застегнутый до подбородка, виден синий воротник косоворотки. Ладони у него широкие, точно у гребца. И хотя волосы седые, но он напоминает студента, влюбленного в Марину и служившего для всех справочником по различным вопросам.

"Жил в пустом месте и вот наполняет его своими измышлениями", настойчиво повторял Клим Самгин. слушая.

- Какие-то одноклеточные организмы без функции, - произнес Дмитрий и добродушно засмеялся. - Это, знаешь, мой титул, меня наградил им один товарищ в Полтаве, марксист. Я тогда был - помнишь? - настроен реформаторски, с большевизмом - не ладил. И как-то в споре он мне и сказал: "Знаете вы, Самгин, много, но это - бесплодное знание, оно у вас не функционирует. Материю на костюмчик приобрели хорошую, а сшить костюм - не умеете и вообще, говорит, вы - одноклеточный организм, без функции". Возражаю: "Нет организма без функции!" Не уступает: "Есть, и это - вы!" Насмешил он меня, но - я задумался, а потом серьезно взялся за Маркса и понял, что его философия истории совершенно устраняет все буржуазные социологии и прочие хитросплетения. Затем - Ленин, это, знаешь, крупнейший политический мыслитель...

Он замолчал, отмахиваясь от дыма, потом заметил:

- Много ты куришь! И спросил:

- Про тебя говорят - отошел от партии? Клим Самгин ответил вопросом:

- Кто это говорит?

- Тося, Антонида...

- Я никогда не был членом партии... какой-либо и о политике с этой дамой не беседовал.

- Ну, она - не дама, нет, - пробормотал Дмитрий, а Клим, чтоб избежать дальнейшей беседы на эту тему, спросил:

- Ты знаешь, что Марину убили?

- Да, знаю, как же! Степан сказал. Так и не известно - кто, за что?

- Нет.

- Любопытно, - вполголоса произнес Дмитрий, сунув руки в карманы пиджака и глядя поверх головы брата в окно, - за окном ветер, посвистывая, сорил снегом.

- Ты ведь - семейный? - спросил Клим.

- Нет, нет, - быстро ответил брат и даже отрицательно потряс головой.

- Но, кажется, ты говорил...

- Это - не вышло. У нее, то есть у жены, оказалось множество родственников, дядья - помещики, братья - чиновники, либералы, но и то потому, что сепаратисты, а я представитель угнетающей народности, так они на меня... как шмели, гудят, гудят! Ну и она тоже. В общем она - славная. Первое время даже грустные письма писала мне в Томск. Все-таки я почти три года жил с ней. Да. Ребят - жалко. У нее - мальчик и девочка, отличнейшие! Мальчугану теперь - пятнадцать, а Юле - уже семнадцать. Они со мной жили дружно...

Он выговорил все это очень быстро, а замолчав, еще раз подвинул чашку Климу и, наблюдая, как брат наливает кофе, сказал тише и - с удивлением или сожалением:

- А я, знаешь, привык думать о тебе как о партийце.

И когда, в пятом году, ты сказал мне, что не большевик, я решил: конспирируешь...

От дальнейшего спас Клима Дронов, - он вбежал в комнату так, как будто его сильно толкнули в спину, взмахнул шапкой и пронзительно объявил:

- Сегодня ночью Пуришкевич, князь Юсупов и князек из Романовых, Дмитрий Павлов, убили Распутина.

Несколько секунд все трое молчали, затем Дронов, глядя на братьев, стирая шапкой снег с пальто, потребовал:

- Ну - что скажете, а?

Довольный тем, что Иван явился в неприятную минуту да еще с такой новостью, Клим Иванович Самгин усмехнулся:

- Ты кричишь об этом, как о событии мирового значения.

- Любопытно, - Дмитрий и второй раз произнес это слово вполголоса, а Дронов, снимая пальто, обиженно пробормотал:

- А - что, это - финал оперетки? Ты - сообрази: вчера они Распутина, а завтра - царя Николая.

Дмитрий, махнув рукой, вынул из кармана брюк серебряные часы без цепочки и, глядя на циферблат, сказал медленно и скучно:

- Романовых - много, всех истребить не успеют, который-нибудь испугается и предложит Гучковым-Милюковым: сажайте меня на престол, я буду слушаться ваших указаний.

- Конечно, событие незаурядное, - примирительно заметил Клим, Дронов возбужденно потирал руки, подпрыгивал, играл глазами, как бы стараясь спрятать их, Самгин наблюдал за ним, не понимая; чем испуган или доволен Иван?

Дмитрий, протянув руку брату, сказал:

- Мне - пора.

Дронов пошел вслед за ним и дал Климу Самгину время подумать:

"Мне следовало сказать ему: заходи или что-нибудь в этом роде. Но-нелепо разрешать брату посещать брата. Мы не ссорились", - успокоил он себя, прислушиваясь к разговору в прихожей.