Читаем без скачивания Жизнь Клима Самгина (Часть 4) - Максим Горький

- Ну, а я терпеть не могу и не читаю его, - довольно резко заявила Елена. - И вообще все, что вы говорите, дьявольски премудро для меня. Я не революционерка, не пишу романов, драм, я просто - люблю жить, вот и все.

- Я тоже не могу согласиться, - заявил Пыльников, но не очень решительно, и спросил: - А вы, Клим Иванович?

- Когда так часто говорят о Марксе, естественно вспомнить Ницше, - не сразу ответил Самгин и затем предложил: - Послушаем дальше.

Он не мог определить своего отношения к смыслу сказанного Воиновым, но он почувствовал, что в разное время и все чаще его мысли кружились близко к этому смыслу.

Он вспомнил мораль басни "Пустынник и медведь":

"Услужливый дурак опаснее врага".

Воинов снова заставил слушать его, манера говорить у этого человека возбуждала надежду, что он, может быть, все-таки скажет нечто неслыханное, но покамест он угрюмо повторял уже сказанное. Пыльников, согласно кивая головой, вкрадчиво вмешивал в его тяжелые слова коротенькие реплики с ясным намерением пригладить угловатую речь, смягчить ее.

- Кто это? - тихонько спросил Самгин Елену, она, глядя на свое отражение в серебре самовара, приглаживая пальцем брови, ответила вполголоса:

- Кажется, земский начальник, написал или пишет книгу, новая звезда, как говорят о балете. Пыльников таскает всяких... эдаких ко мне, потому что жена не велит ему заниматься политикой, а он думает, что мне приятно терпеть у себя...

Оборвав слова усмешкой, она докончила фразу не очень остроумным, но крепким каламбуром на тему о домах терпимости и тотчас перешла к вопросу более важного характера:

- Послушайте, сударь, - что же будет с деньгами? Надобно покупать золото. Ты понимаешь что-нибудь в старинных золотых вещах?

Нет, Самгин не понимал, но сегодня Елена очень нравилась ему, и, желая сделать приятное ей, он сказал, что пришлет человека, который, наверно, поможет ей в этом случае.

- Иван Дронов, я пришлю его завтра, послезавтра.

Величественно, как на сцене театра, вошла дама, в костюме, отделанном мехом, следом за нею щеголеватый студент с бескровным лицом. Дама тотчас заговорила о недостатке съестных продуктов и о дороговизне тех, которые еще не съедены.

- Двенадцать рублей фунт! - с ужасом в красивых глазах выкрикивала она. - Восемнадцать рублей! И вообще покупать можно только у Елисеева, а еще лучше - в замечательном магазине офицеров гвардии...

Пыльников уже строго допрашивал студента:

- Кто ваши учителя жизни? Не персонально ваши... Студент кротко, высоким тенором отвечал:

- Наиболее охотно читаются: Розанов, Лев Шестов, Мережковский... Из иностранцев - Бергсон, мне кажется.

Воинов вытягивал слова о доминанте личности, снова напоминая Самгину речи Кумова, дама с восторгом рассказывала:

- Есть женщина, продающая вино и конфекты из запасов Зимнего дворца, вероятно, жена какого-нибудь дворцового лакея. Она ходит по квартирам с корзиной и - пожалуйте! Конфекты - дрянь, но вино - отличное! Бордо и бургонь. Я вам пришлю ее.

- Этот - Андронов? Антонов? - не очень жулик? - спросила Елена, Самгин успокоительно сказал:

- Нет, нет. Воинов гудел:

- Социалисты прокламируют необходимость растворения личности в массе. Это - мистика. Алхимия.

В помощь ему и вслед за ним быстро бежал бойкий голосок Пыльникова:

- Возвращение человека назад, в первобытное состояние, превращение существа, тонко организованного веками культурной жизни, в органическое вещество, каким история культуры и социология показывает нам стада первобытных людей...

Клим Иванович Самгин чувствовал себя человеком, который знает все, что было сказано мудрыми книжниками всего мира и многократно в раздробленном виде повторяется Пыльниковыми, Воиновыми. Он был уверен, что знает и все то, что может быть сказано человеком в защиту от насилия жизни над ним, знает все, что сказали и способны сказать люди, которые утверждают, что человека может освободить только коренное изменение классовой структуры общества.

"Дмитрий Самгин, освободитель человечества", - подумал Клим Иванович Самгин в тон речам Воинова, Пыльникова и - усмехнулся, глядя, как студент, слушая речи мудрецов, повертывает неестественно белое лицо от одного к другому.

Ему казалось, что люди становятся все более мелкими, ничтожными, война подавила, расплющила их. В сравнении с любым человеком он чувствовал себя богачом, человеком огромного опыта, этот опыт требовал других условий, для того чтоб вспыхнуть и ярко осветить фигуру его носителя. Но бесполезно говорить с людями, которые не умеют слушать и сами - он видел это - говорят лучше его, смелее. Опыт тяготил, он истлевал бесплодно, и, несмотря на то, что жизнь была обильна событиями, - Самгину жилось скучно. Все знакомо, все надоело. Хотелось какого-то удара, набатного звона, тревоги, которая испугала бы людей, толкнула, перебросила в другое настроение. Хотелось конца неопределенности.

Конец как будто приближался, но неравномерно, прыжками, прыжок вперед и тотчас же назад. В конце ноября Дума выступила довольно единодушно оппозиционно, но тотчас же последовал раскол "прогрессивного блока", затем правительство разогнало Союзы городов и земств. Аппаратом, который отмечал колебания событий, служил для Самгина Иван Дронов. Жил он недалеко и почтя ежедневно, утром отправляясь на охоту за деньгами, являлся к Самгину и точно стрелял в него новостями, слухами, сплетнями. Однажды Самгин спросил его:

- В конце концов - что ты делаешь, Иван?

- Деньги.

- И - что же?

- Ничего.

- То есть?

- Ну что - то есть? - сердито откликнулся Дронов. - Ну, - спекуляю разной разностью. Сорву пяток-десяток тысяч, потом - с меня сорвут. Игра. Азарт. А что мне еще делать? Вполне приятно и это.

Он сильно старел" на скуластом лице, около ушей, на висках явились морщины, под глазами набухли сизые мешки, щеки, еще недавно толстые, тугие,-жидко тряслись. Из Ярославля он возвратился мрачный.

- Ну, рассказывай, как - Тося? Глядя в пол, Дронов сказал:

- Ходит в худых башмаках. Работает на фабрике махорку. Живет с подругой в лачуге у какой-то ведьмы.

Говорил он дергая пуговицы жилета, лацканы пиджака, как бы ощупываясь, и старался говорить смешно.

- Ведьма, на пятой минуте знакомства, строго спросила меня: "Что не делаете революцию, чего ждете?" И похвасталась, что муж у нее только в прошлом году вернулся из ссылки за седьмой год, прожил дома четыре месяца и скончался в одночасье, хоронила его большая тысяча рабочего народа. Часа два беседовала она со мной, я мычал разное, и казалось мне, что она меня изобьет, выгонит. Пришла Тося, она потемнела, стала как чугунная, а вообще - такая же, как была. Подруга - курчавая, носатая, должно быть - еврейка, интеллигентка. Вокруг них вращается на одной ноге ведьмин сын, весь - из костей, солдат, наступал, отступал, получил Георгия. Все - единодушны, намерены превратить просто войну в гражданскую войну, как заповедано в Циммервальде.

Он замолчал, раскачивая на золотой цепочке карманные часы. Самгин, подождав, спросил:

- Что же говорит Тося?

- Вероятно, то, что думает. - Дронов сунул часы в карман жилета, руки - в карманы брюк. - Тебе хочется знать, как она со мной? С глазу на глаз она не удостоила побеседовать. Рекомендовала меня своим как-то так: человек не совсем плохой, но совершенно бестолковый. Это очень понравилось ведьмину сыну, он чуть не задохнулся от хохота.

И, мигая в попытках остановить блуждающие глаза на лице Самгина, он заговорил тише:

- Кажется, ей жалко было меня, а мне - ее. Худые башмаки... У нее замечательно красивая ступня, пальчики эдакие аккуратные... каждый по-своему - молодец. И вся она - красивая, эх как! Будь кокоткой - нажила бы сотни тысяч, - неожиданно заключил он и даже сам, должно быть, удивился, - как это он сказал такую дрянь? Он посмотрел на Самгина, открыв рот, но Клим Иванович, нахмурясь, спросил:

- Алину Телепневу помнишь? Тоже красавица...

- Да. Где она?

- Не знаю. Была кокоткой, служила у Омона, сошлась с одним богатым... уродом, он застрелился...

- Чорт знает как это все, - пробормотал Дронов, крепко поглаживая выцветшие рыжие волосы на черепе. - Помню - нянька рассказывала жития разных преподобных отшельниц, великомучениц, они уходили из богатых семей, от любимых мужей, детей, потом римляне мучили их, травили зверями...

Клим Иванович Самгин вспомнил рассказанную ему отцом библейскую легенду о жертвоприношении Авраама, вспомнил себя дон-Кихотом, а Дронова Санчо и докторально сказал:

- Всегда были - и будут - люди, которые, чувствуя себя неспособными сопротивляться насилию над их внутренним миром, - сами идут встречу судьбе своей, сами отдают себя в жертву. Это имеет свой термин - мазохизм, и это создает садистов, людей, которым страдание других - приятно. В грубой схеме садисты и мазохисты - два основных типа людей.

Он замолчал, чувствуя, что сказанное двусмысленно и отводит его, Самгина, куда-то в сторону от самого себя. Но он тотчас же нашел выход к себе: