Вот и сейчас Брэндон сидел, как загипнотизированный, и почти верил, что наступило одно из таких состояний. Но он встряхнулся, переборол подступавший к горлу комок и встал. Ноги подкашивались — с детства знакомое ощущение, когда отсидишь что-нибудь, но он сказал себе, что виной всему расстроенные нервы и падающий через дверь под углом к полу сноп света. Отряхиваясь, он бросил взгляд на дальнюю стену сарая и заметил там валяющуюся на земле потрепанную войлочную шляпу. Брэндон подошел и поднял ее. Это была шляпа Тома — необычного светло-серого цвета, с пером голубой сойки за лентой, другой такой в деревне не было. К великому удивлению Брэндона шляпа оказалась странно тяжелой, он ее даже чуть не выронил. Пробежавшись пальцами по тулье, он нащупал что-то твердое и, запустив руку под подкладку, ощутил аккуратно завернутые в тонкую полоску материи монеты. Сквозь ткань он чувствовал их шершавую поверхность, так значит… Том все-таки солгал… он и в самом деле украл их и спрятал. Брэндон поежился, ему стало не по себе, так же, как и в тот момент, когда разжались кулаки Джека.
Тяжело ступая и держа шляпу в руках, Брэндон вышел из сарая, пересек сад и вошел в маленькую комнатушку в передней части дома, которую Майлз использовал в качестве конторы.
Закрыв за собой дверь, он подошел к столу, отодвинул на край бухгалтерские книги и бумаги Майлза, положил на очистившееся место шляпу и сел. Затем он перевернул ее, извлек на свет замотанные в длинную полоску монеты — Том упаковал их змейкой и сложил по всему периметру тульи — и, развернув материю, оказавшуюся грязным шелковым носовым платком, высыпал монеты на стол. Они легли неровной кучкой. И из-за этой-то несчастной горсти старинных, почти потерявших свою форму монет Том и Джек едва не перегрызлись? Невероятно! Брэндон наклонился и посмотрел на монеты поближе. Старинные, очень древние, многие расплющились, единственное, что ему удалось на них различить — это профиль кого-то из римских цезарей. Которого из них, Брэндон сказать не мог, но принадлежность монет к римской эпохе сомнений не вызывала.
Но как могло случиться, что зародившаяся из-за этих монет зависть достигла такой силы, такого уровня, что оправданным стало даже убийство? Почему?.. Брэндон сгреб монеты в ладони…
И вдруг, сидя там, он почувствовал, как на него нахлынула волна каких-то совершенно новых ощущений, она затопила все его существо от макушки до кончиков пальцев на ногах, он не шелохнулся бы, даже если бы дом, в котором он сидел, запылал ярким пламенем. Несмотря на то, что в руках, в ногах, во всем теле занимался пожар, Брэндон чувствовал, что становится холоден как лед, и понял — сам не зная как — то, что он держит в ладонях, источает такое зло, что восстает даже плоть человеческая, и зло это, вновь и вновь будучи открываемо людьми в виде монет, влечет за собой снова зло, и опять зло, и только ало. В темно-красном тумане ему с ужасающей ясностью привиделось, как эти мерзкие кусочки металла выворачивает из борозды плуг пахаря, как вытягивает их из глубин моря сеть рыбака и как на протяжении многих и многих столетий разрушаются и приходят в упадок владения тех, кому они попадают в руки. В мозгу возникло и начало биться понимание того, что монеты нужно куда-то убрать, унести и захоронить в таком месте; где их менее всего смогут найти люди будущих поколений. Он привяжет к ним такой груз, который никто уже не подымет со дна морского, а возможно — закинет их в самую забытую, самую заброшенную штольню, но он найдет способ.
Брэндона сковал ужас. Ему не терпелось освободиться от этого наваждения, поскорее исполнить то, что задумал. Невероятным усилием воли он вернул себя к действительности. Вечернее солнце мягко освещало крохотную комнатку. И хотя Брэндона трясло по-прежнему, пожар в теле начал униматься. Он разжал руки, и монеты снова упали на стол. Утерев мокрый лоб, он убеждал себя, что минуту—другую следует подождать, что еще немного, и он будет в состоянии выполнить задуманное. Вскоре Брэндон встал, к нему вернулись спокойствие и рассудительность, но тем не менее — признался он самому себе — потрясение было нешуточным.
И вдруг его осенило. Страшная мысль заставила протянуть руку и пересчитать лежавшие перед ним монеты. Он сосчитал их трижды, всякий раз надеясь, что ошибся, что второпях обсчитался, но число стершихся старинных кусочков серебра все три раза было неизменным. Их было тридцать. Брэндон аж подскочил и в ужасе отпрянул. Его бил озноб. Губы, как чужие, шептали какие-то звуки, звуки складывались в слова: «Тридцать серебряных монет… трид-цать… сере-бря-ни-ков».
Перевод с англ. Н. Савиных
Фриц Лейбер
237 ГОВОРЯЩИХ СТАТУЙ, ПОРТРЕТОВ И ПРОЧЕЕ
Последние пять лет своей жизни, когда его театральная карьера была полностью окончена, знаменитый актер Фрэнсис Легран проводил значительную часть времени, создавая собственные автопортреты, гипсовые бюсты, статуи побольше, картины в масле, эскизы, фотографии. Большинство из них изображало его в тех ролях, что принесли ему славу. Легран всегда был одаренным актером и в результате добился успеха.
После его смерти жена заботилась о его портретах, которые напоминали ей о покойном муже. Вся коллекция состояла из 237 работ, расположенных в студии Леграна, гостиной, холле и спальнях дома, а также в саду.
У Леграна был сын, Фрэнсис Легран II, которому фортуна улыбалась не ярче, чем большинству сыновей выдающихся людей. После неудачного третьего брака и потери одиннадцатой по счету службы, Фрэнсис-младший, которому давно уже перевалило за сорок, уединился в доме своего отца. Его отношения с матерью были дружескими, но сдержанными. При встрече они приятно беседовали, но в целом держались обособленно.
Фрэнсис-младший пил довольно сильно, вел беспорядочный образ жизни и не имел определенных планов на будущее. Такая жизнь только расшатывала его нервную систему.
Спустя шесть недель автопортреты его отца начали с ним разговаривать. Для него это было не удивительно, так как Целую неделю портреты преследовали его взглядами, а последние два дня смотрели на него, хмуря брови и критически усмехаясь. В это утро воздух был полон едва уловимых, зловещих звуков.
Он был один в студии. Фактически он был один во всем доме, поскольку мать была у соседки. Раздался едва слышимый, раздражающий нервы, сухой, скрипучий звук, как будто мелом царапали по доске. Он быстро взглянул на гипсовую статую отца, изображающую его в роли Юлия Цезаря. И он отчетливо увидел, как зашевелились губы и язык статуи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
