Из приходо-расходных книг видно, что приготовлялись «стеклянные суды» зеленого и белого стекла различной формы: стаканы «высокие, плоские, гладкие, чешуйчатые, витые и с обручиками», рюмки граненые, тройные, братинки, перечницы, мухоловки, кубки с кровлями и без кровель, кубки долгие потешные, скляницы виницейские и т.д. Сосуды были самых разнообразных размеров от «сумеек» в золотник вплоть до «рюмки в сажень» — нечто вроде царь-колокола. Любопытна для нравов того времени и запись о том, что после одного посещения завода царем Алексеем обнаружено было исчезновение «золоченых скляничных достаканов»; оказалось, что их украли, по выражению составителя, сопровождавшие царя стольники и стряпчие{703}.
Менее удачно пошло другое производство — сафьянное. Первым мастером был иностранец армянин Арабит Мартынов, но он «по Русски языку не знал», так что при нем состоял особый «толмач для толмачества» Бориско Иванов, тем не менее ему подобрали русских учеников. Через год Арабит умер, и мастером сделали этого Бориска Иванова, который за год испортил 70 кож и был «из мастеров отставлен». На смену ему явился Мартынко Мардьясов, который «выехал ис Кизылбашской земли собою» и который находил, что «сафьяному двору в селе Чашникове быть не мочно — для того, что неключевая вода»; он настоял на том, чтобы завод был перенесен в Москву на «воду самотек», обещая, что «тою водою учнет он Мартын сафьяны добрые делать». Но этого обещания он не выполнил и через некоторое время и сам он, и ученики его (шесть человек) были «от сафьяного дела отставлены потому, что они многие сафьяны портили». Пробовали заменить их стрельцами, но и последние оказались непригодными, и, наконец, «выбрали» шесть человек «из добрых мастеров» (откуда — неизвестно), которые обязались «делать по 1 тысячи сафьянов в год ис прежняго годового жалованья». В довершение всего и закупленный материал оказался недоброкачественным — из 1523 «козлин новоторжских» 731, т.е. почти половина, в дело «не годились; для того: малы и тонки, а иные горелые».
Как мы видим, подобно литейному, и это предприятие было очень небольших размеров — работало всего семь, позже шесть человек. В отличие от первого оно имело, однако, и весьма несложное устройство — три избы для мастеров, «омшеник в котором сафьяны делают» с 12 колодами, колодезь, амбар для сушенья. Не хитры были и «снасти» — струги, скобели, скребницы, котлы, кади. На дворе сафьянного завода и грузинец Сафар Давыдов и житель города Тевриза Асий Муратов красили миткаль и холст «на кумашное дело». Проектировалось и устройство кожевенного завода, где шесть человек рабочих могут изготовлять в год до 1000 кож{704}.
Большое внимание обращалось на отыскание руды всякого рода, и для этой цели вызывались иноземные «рудознатцы», от которых ждали весьма многого. Уже при царе Михаиле разрешен был приезд в Россию английскому инженеру Бульмерру, который «своим ремеслом и разумом знает и умеет находить руду золотую и серебряную и медную и дорогое каменье и места такие знает достаточно». В 1621 г. был послан за границу московский «немчин» Юрий Родионов «проведывать рудознатца самого доброго», причем последнему обещано было, что «как ож даст Бог, он царским счастьем, а своею наукою и ремеством найдет руду золотую или серебряную, и государь его пожалует великим своим царским жалованьем и честна его во всем учинит; а что будет прибыли перед заводом, и государь его с прибыли пожалует четвертою долею золотом и серебром, что будет найдет». В 1634 г. посылали в Саксонию и Брауншвейг нанимать медноплавильных мастеров с обещанием, что «им меди будет делать в Московском государстве много». При царе Алексее мы встречаем уже целую массу иноземцев с Запада и Востока, «знающих людей» разных национальностей. В 1658 г. царский комиссионер Гебдон должен был призывать на службу из-за границы «алхимистов самых ученых, рудознатцов серебряных и медных и железных руд». В 1667 г. иноземец Иван Фан-Сведен был отправлен за границу «для призывания в Московское государство ремесленных людей», а два года спустя «за всякими мастеровыми людьми и рудознатцами» ездил полковник Николай Фанстаден, который нанимал «рудознатных и плавильных мастеров» в «Курляндской земле».
Ряд экспедиций был отправлен для обследования различных местностей Московского государства в отношении металлов и минералов — «сыскивать руд, слюды, соляных разсолов», даже описать «гору каменную алебастровую», ибо о ней великому государю «ведомо учинилось». В экспедициях принимали участие разные «рудознатцы»: в одной гречанин Иван Миколаев, грузинцы Татун и Давыд Мамукаевы, в другой полковник Густав фон Кампен, в третьей сербы князь Богдан и князь Степан Милорадовы. Но в результате удалось приохотить к этому делу и пробудить предприимчивость и русских людей. Появились «изветчики», которые знали «призначные рудные места», например пензенский соборный поп Лука Степанов с двумя своими «духовными детьми», «жилец» Семен Захаров, который «для сыску всяких руд… имеет раденье великое», образовалась даже компания, во главе которой стоял другой поп — церкви Успения Богородицы и которая испрашивала разрешение «сыскать руду своими проторми».
Как указывает А. И. Заозерский, во всех этих действиях ясно выступает наивная уверенность Алексея Михайловича «в техническом, почти всеобъемлющем всемогуществе мастера-иноземца, от которого он ожидал, — как он сам выражался, — всяких диковинок, каких в Московском государстве нет», всевозможных «хитростей». Отсюда поручение прислать из-за границы даже «мастеров таких, чтоб умели то зделать так, чтоб всякие птицы пели и кланялись и ходили и говорили, как в комедии делаетца» или «подкопщиков самых добрых, которые 6 умели подкоп весть под реки, и под озеро, и сквозь горы каменные, и на гору вверх и сквозь воду» — задача, осуществленная лишь в следующие столетия. Отсюда и такие «диковинные затейки» царя, как попытка завести тутовые сады и даже хлопчатобумажные плантации под Москвой — и то и другое с целью насаждения на Руси шелковой и хлопчатобумажной промышленности.
армянин Ларион Льгов. Но неудачные опыты последнего, по-видимому, вызвали сомнение в возможности акклиматизировать тутовое дерево под Москвой, и царь строит уже новый план, кроме «шелковых заводчиков», «которые б умели червей кормить и шелк делать», наказывая еще «такова мастера сыскать, хотя дорого дать, хто б умел завесть и червей кормить таким кормом, который бы был подобен туту, или ис тутового дерева бить масло и в то масло иных дерев лист или траву обмакивая, кормить червей и за помощью Божиею завесть шолк на Москве». Будучи, очевидно, уверен в успешности такого рода попыток, царь уже заботится и о дальнейших стадиях процесса производства. «С иноземцами же уговоритца, поставить всяких толковых красок самых добрых… Красильников, которые б сумели красить шолк всякими цветами и знали в каких местех краски живут и каким подобием и на тех местех, где такие краски есть, признаки и травы и леса растут».
Одновременно появляется проект еще более фантастичный — приказание астраханскому воеводе «призвать индейцов мастеровых людей, которые умеют делать киндяки и бяди, да прислать травы марены сто пучков да… хлопчатой бумаги, по скольку пуд пригоже». Но оказалось, что в Астрахани «индейцов мастеров нет и не сыскать», а нашелся только «Бухарского двора жилец Кудабердейка. Красильный мастер». И наряду с требованием сыскать «ткачей, которые б ис хлопчатой бумаги умели делать миткали, кисеи» и т.д., отдается приказанье и сырье для этого производства — хлопок — разводить у себя. «Чтоб в Астрахани у иноземцев сыскать семени бумаги хлопчатой самого доброва, сколько мочно, и садовника знающего, самого ж доброво и Смирнова, который бы умел завесть бумагу на Москве. А будет в Астрахани семян не сыщетца, и боярину и воеводе семени подрядить вывесть из-за моря… и мастера призвать из-за моря ж»{705}.
Таким образом, царь не только мечтает о насаждении у нас хлопчатобумажной промышленности, заимствуя ее из Индии, где она действительно была уже в это время широко развита, — на самом деле мы получили ее лишь сто лет спустя, после того, как она появилась в Западной Европе — но и пытается разводить под Москвой не более, не менее как хлопок. В том, что иноземцы и на это способны, он, по-видимому, не сомневался.
Если разведение не только хлопка, но и тутовых деревьев под Москвой являлось фантазией, совершенно неосуществимой, то насаждение самого производства шелковых тканей и привозного шелка было, конечно, делом вполне возможным. Попытки в этом направлении делали уже при царе Федоре Иоанновиче, когда приглашен был для этой цели итальянец Чинопи для тканья парчей, штофов и бархатов (его заведение находилось около новой колокольни Ивана Великого){706}. В 1625 г. приезжал в Россию бархатного дела мастер голландец Каспар Лермит для устройства предприятия по выделке шелковых материй, но из этого ничего не вышло: привезти с собой «мастеровых людей и снасти» он не считал возможным, ибо «здеся таких шолков нет» и «надобеть заводвелик и мастеровые люди из нашие земли без уговору и без денег не поедут»; для царя же получился бы один убыток, так как за отсутствием шелка «дело бы стало; а оне бы (мастера) однако хотели бы платеж свой на всякий день имать, хотя бы делали или нет, потому что оне тем живут»{707}. При Алексее Михайловиче был устроен Бархатный двор в Москве, но, по-видимому, он был очень небольших размеров, ибо когда в 1681 г. явился новый мастер-иностранец для выделки шелковых тканей с несколькими помощниками, то двор оказался слишком мал и пришлось строить новое здание. Да и вообще к тому времени работа на Бархатном дворе, очевидно, успела давно прекратиться.
