доверчив, грубоват, влюблен в себя. Н… ничего, кроме охоты и рыцарских турниров, его не интересует. Из него весьма скверный з… заговорщик.
— Да, я поняла это. Но все же, зачем вам нужно было, чтобы я оправдала его?
— О… стальные наследники престола, миледи, находятся далеко отсюда. Они не приезжали в столицу последний год — я проверял. Плайский Старец — в своей вотчине, Плае. Леди-во-Тьме — в Дарквотере. Ваша подруга Минерва — на Севере.
— Да, и что же?
Итан глубоко вздохнул.
— В… вам не добраться до них, миледи Глория. Ваша матушка едва ли позволит вам отправиться в Плай или Дарквотер.
— Ага. И мне придется прекратить поиски, верно?
— Я сожалею, миледи.
— Нет, не сожалеете. Вы хотели, чтобы я отступилась.
— М… миледи, я лишь…
— Знаю, хотите меня уберечь, — Мира скривилась. — Я — дочка графини Нортвуда, Медвежьей Леди. Я выросла на Севере. Полагаете, я нуждаюсь в том, чтобы меня берегли?
Итан замялся.
— К тому же, вы не учли одного, сударь. В Фаунтерре остался еще один подозреваемый: Менсон, придворный шут.
— Как вам сказать… Понимаете, миледи, шут обожает владыку.
— Это можно сыграть.
— Настолько — едва ли. Когда Адриан говорит, Менсон смотрит ему в рот; когда сидит, шут норовит усесться на пол у его ног. Когда заходит речь об Адриане, на лице Менсона сияет улыбка, а это — очень р… редкое явление, поверьте. — Итан сделал паузу. — По правде сказать, м… миледи, при дворе все обожают императора.
«За что?» — чуть не фыркнула Минерва. Заносчивый, напыщенный, золоченый индюк. Индюк из индюков!
— Я в… вижу, миледи Глория, вам не очень-то верится. Но — уж простите! — вы не жили в столице. «Есть только одна звезда» — так говорят здесь. Вся жизнь Фаунтерры, так или иначе, вращается вокруг владыки Адриана. Весь блеск двора — это отсвет его сияния.
— Неужели! — не сдержалась Мира. Итан пропустил мимо ушей ее возглас.
— Я м… много размышлял этой ночью обо всех событиях. Я от всей души сочувствую вашей подруге, потерявшей отца. И в моей голове не укладывается, кто и зачем отравил бедного барона Росбета. Но все же, я не верю, что императора хотят убить. Это а… абсурд какой-то. Это б… будто стоя на мосту, пытаться подрубить одну из его опор.
Мира промолчала. Она видела, с какой убежденностью говорит Итан, и не сомневалась в его искренности. Однако, подумалось ей, старого владыку Телуриана, наверняка, придворные любили не меньше. Заискивали, пресмыкались, заглядывали в рот… а после пришли в его спальню с обнаженными мечами в руках.
Кто-то ведет весьма искусную игру. Безумный шут Менсон? Наивный сир Адамар?
Некто дурачит всех — императора, тайную стражу, придворных… Каковы шансы, что этот некто не сумеет одурачить семнадцатилетнюю девчонку?
С чего я взяла, что мне удастся перехитрить его?..
* * *
После провальной аудиенции у императора графиня Сибил Нортвуд впала в необычную для нее апатию. Она покидала особняк лишь для утренней верховой прогулки, и дважды в неделю посещала церковь, но не один из громадных центральных соборов, а укромную часовню Дня Сошествия на южной окраине города. Графиня никого не навещала и не принимала визитов, проводила дни в беседке на заднем дворе с кувшином легкого вина. Иногда листала книгу — медленно и с видимой неохотой. Порою звала к себе одну из служанок, расспрашивала о городских сплетнях и раздраженно отсылала взмахом руки. Как-то велела разыскать и привести к ней певца, немного послушала его лирические стенания и выгнала прочь, швырнув пару медяков. Назавтра призвала другого, но и от него отделалась вскоре. «Канарейки», — презрительно фыркнула вслед.
Иногда ее навещал лорд Кларенс, и они уединялись на верхнем этаже. Следующим утром графиня завтракала в приподнятом состоянии духа, но вскоре вновь проваливалась в мрачное уныние. Во время чая ей приносили пару записок с приглашениями, запечатанных чьими-то сургучными гербами. Леди Сибил отвечала на них отказами, быстро набросав пару строк, затем принималась за письмо в Нортвуд графу Элиасу. Вот уже неделю оно лежало начатым, графиня добавляла к нему строку-другую, хмурилась, отшвыривала перо и велела подать вина. Письмо заклинилось на описании аудиенции. Леди Сибил не терпела недомолвок и иносказаний, считала своим долгом изложить все события ясно и прямо, однако прямое и ясное описание собственного унижения мгновенно выводило ее из себя.
Альтер графини не раз предлагал ей увеселения: катание на лодках, цветочный праздник, бал у кого-то из столичной знати.
— Ну же, котенок, соглашайся! Ты превращаешься в монахиню-затворницу, и уж кому-кому, а тебе это никак не идет, — с ласковой насмешкой говорил он и поглаживал ее по плечу.
Графиня кривила губы:
— Ни малейшего желания не имею. Обо мне болтают слуги, обо мне говорят господа, обо мне ржут кони. Если хочешь позабавить людей, подними руку, как медведь на гербе Нортвуда, и зарычи погромче — все засмеются. А как тебе такая шутка — слыхала от горничной: «На Сенной площади нашли дохлого голубя. Графиня Сибил утверждает: это покушение на императора! Бедная птица — случайная жертва». Нет уж, я подожду, пока все найдут себе другой предмет для злословья. Кто-то кого-то заколет на поединке, или обрюхатит чью-нибудь девицу, или явится в собор пьяным, как свинья. Что-то такое должно случиться!
Мира остро сочувствовала графине. Неудержимо деятельная, леди Сибил не привыкла терять зря даже минуту. На Севере ее дни состояли из бесконечной череды дел: приема послов, вассалов, просителей; споров с купцами; пересчета податей; осмотров городских строений; посещений свадеб и похорон; раздачи милостыни. Среди всего этого графине каким-то чудом удавалось выкроить время для пробежек и упражнений в стрельбе из лука — развивай свое тело и наполняй его силами… Здесь же, в блистательной Фаунтерре, леди Сибил впустую убивала день за днем. На ее месте, Мира посвятила бы время размышлениям и чтению книг, однако графиня почитала первое делом пустым, а второе — скучным, хотя и благочестивым.
Девушка искала способа поддержать и подбодрить графиню. На поверку, это оказалось непростой задачей: леди Сибил была слишком горда, чтобы принять от кого-либо сочувствие, а в особенности — от юной девицы, что годится ей в дочери.
— Миледи, я могу что-то сделать для вас? — осторожно спрашивала Мира.
— Благодарю за заботу, дитя мое, — отвечала графиня с тем оттенком вежливости, который почти граничит с презрением.
После дня библиотечных
