Только и Фрол был не дурак с голыми руками на клинок лезть. Он сбил ногой фонарь, и в подземелье стало темным темно.
Алексей стоял, прижавшись спиной к шитой досками стене и держал шпагу наготове.
Что-то шуршало во мраке, но рядом или поодаль, было не разобрать – до того стучало в ушах от сердечного биенья.
На всякий случай гвардии прапорщик сделал несколько низких рубящих ударов, чтоб подрубить супротивника под колени, ежели подкрадывается. Сталь рассекала пустой воздух.
– Отсюда тебе всё одно никуда не деться, – сказал невидимому врагу Алёша. – Только зря увечье претерпишь. Я тебе руки-ноги поколю, но возьму живьём. Зажигай фонарь.
А шорохов больше не было. Тишина.
Злохитрый Фролка поступил единственно разумным образом: съёжился где-нибудь, дыхание затаил и ждёт, когда преображенец вплотную подсунется. Тогда шпага ему не поможет, а нож у стрельца, поди, тоже имеется. Хоть он и без ножа, одним кулаком насмерть уложит…
Однако в нерешительности Попов пробыл недолго, ум у него был сметливый. Где тут сено-то было навалено? Вот оно, рядышком. Зажав шпагу подбородком так, чтоб эфес был поближе к кисти, Алёша достал кресало с кремнем, нагнулся и высек искру прямо на сухую траву. Повезло – огонь взялся сразу же. Попов отпрыгнул в сторону и выставил перед собой клинок.
Никто на него из тьмы не бросился. Пламя разгорелось так быстро, что в считанные мгновения никакой тьмы не осталось, весь склеп озарился лучше, чем давеча от фонаря и лампы. Только Быка в подземелье не было! Валялся перевёрнутый стол, под дырой колодца лежал оглушённый Штрозак, пятидесятника же след простыл.
Алёша не верил собственным глазам. Заколдованный он, что ли, этот Фрол? С колокольни ещё ладно, но из-под земли-то как можно испариться?
Лестница как висела, так и висит. Да и слышно было бы, если бы стрелец по ней полез…
Рука сама поднялась сотворить крестное знамение. Изыди, нечистая сила!
Но сено полыхнуло ярче, и в углу, рядом с лавкой, высветилось пятно. Не пятно – дыра!
Недокрестившись, Попов кинулся к лазу. Вот куда он уполз, гад! У него, как у лисицы, в норе запасные входы-выходы!
Чтоб попасть в лаз, пришлось встать на четвереньки, а шпагу бросить. Соваться головой вперёд в темноту – это запросто можно было напороться на нож или попасть под удар железного кулачищи, но разъярённый Алёша об опасности не думал. Неужто снова улизнул, уж прескользкий?! Нора скоро расширилась, в сером мраке можно было разглядеть ступеньки. Наверху кто-то топал, под тяжёлыми шагами осыпалась земля. Здесь он! Недалеко ушёл!
Но что будет дальше, Попов уже догадывался. Фрол вылезет наружу, где ход наверняка прикрыт дверцей. Мужик он умный, сообразит придавить люк чем-нибудь, чтоб преследователь не мог выбраться. Вот и попадёшься, как мышь в мышеловку. Не то страшно, что сзади сено горит. Догорит – погаснет. Страшно, что Бык, конечно, лестницу колодезную обрежет. И тогда торчать Лешке в этой могиле, пока не околеет от жажды и голода. Потому что разыскивать его тут никто не догадается…
От страшных этих мыслей рванул он вверх по ступенькам со всей прыти. Уж и свет стал поярче, и воздухом свежим потянуло, а всё равно успеть было никак невозможно.
Скрипнули петли, в проход пролились солнечные лучи. Но басистый голос глумливо крикнул:
– Жрать захочешь – толстяка своего грызи!
Что-то сочно шмякнуло, загрохотало. Алёшка думал – дверца, но нет, свет не померк, а значит, люк остался открытым.
Вниз по лестнице сползало нечто тяжёлое, вроде мешка с песком.
Несколькими скачками Попов поднялся ещё на несколько ступенек и остановился.
Перед ним головой вниз, откинув руки и занимая своим могучим телом весь проём, лежал Бык. Глаза у него закатились под лоб, а вместо носа багрянилась и булькала какая-то смятая лепёха.
Сверху донёсся заливистый собачий лай. Потемнело – это кто-то спускался по ступенькам, заслонив солнце. Спокойный голос сказал:
– Замолкни, Кочерыжка. Тово-етова, надоела.
Ильша?!
Измученный разум гвардии прапорщика не вместил сей новый поворот фортунного колеса. Лёшка обессиленно привалился к земляной стене.
Глава 8
Друзья-соперники
Сын цитерския богини,
О Эрот, Эрот прекрасный!
Я твои вспеваю стрелы…
М.М. Херасков
– …А бегать я, тово-етова, не гораздый. С двадцатилетней-то отвычки. Ну и закручинился. Сбежал, думаю, Фролка, ищи ветра в поле. Потом говорю себе: погоди, говорю, Илюха. Тут думать надо. Ноги плохо носят – пущай голова выручает. А Кочерыжка, собачонка, рядом крутится, лает. Я её гнать. Уйди, брехливая, не мешай. И вдруг смикитил: она не брешет, она мне, дураку, подсказывает. Ннно! Пошали у меня!
Илья щёлкнул кнутом над спиной у коренника, пытавшегося укусить соседнюю лошадь за ухо. Друзья сидели рядышком на козлах английской кареты, катившей прочь от сожжённого хутора.
– Что же тебе дворняжка подсказала?
– А то. Фролка, когда мы с ним дрались, рассол огуречный на себя пролил. Рассол, он духовитый. Собака – тварь нюхастая. А Бык, когда от меня вырывался, рукав оставил. Соображаешь?
Гвардии прапорщик ахнул:
– И ты рукав псине дал нюхать?
– Ну. Улишные собаки умные, не то что дворовые. Кочерыжка по следу припустила – не угонишься. Уморила меня совсем. Несколько разов, тово-етова, думал – сдохну. Сяду, отдышусь, а она всё скачет вокруг – бежим, мол, дале… По дороге, правда, хотела меня в кабак затащить. Оттуда тож рассолом и квашеной капустой несло. Но я ей в морду Фролкин рукав сунул – выправилась… Ох, долгонько сюда добирались. Я уж боялся, сбились. Ни домов, ни людей. Привела меня на какое-то пепелище, села на кочку и лает. Я осерчал. Ах ты, говорю, сукина дочь! Пошто ж ты меня даром полдня прогоняла. Вдруг трава на кочке как зашевелится, как целым куском подымется! Там, вишь ты, под дёрном дверка деревянная. И вылазит мой бегун. Ну я долго думать не стал. Двинул ему, тово-етова, чтоб изумился. А он возьми и сквозь землю провались. Я за ним – и тебя встретил. Ты-то в дыре этой откудова взялся?
Только Попов начал рассказывать про свои приключения, из кареты донёсся тревожный лай.
– Придержи-ка!
Соскочив прямо на ходу, Лёшка так же ловко вскочил на подножку, заглянул внутрь.
Собачонка сторожила пленников, которые лежали на полу связанные, друг рядом с дружкой. Штрозак постанывал, ещё не очнувшись. Пятидесятник же пришёл в себя и пытался дотянуться зубами до пут – Алёшка обмотал его верёвочной лестницей от плечей чуть не до колен. Рана у Быка была лёгкая, пуля едва скользнула по ляжке. Силы от этой царапины у него меньше не стало.
