— Считаешь, это смешно?
Он внимательно посмотрел на меня.
— Нет, вовсе нет.
Поняв, что он никогда уже больше не скажет ничего плохого о Тео Л. Лонгфелло, о Кашле, я кивнул в знак благодарности.
— Послушай, я до сих пор не пойму, как так получается, что наши миры столь мало отличаются друг от друга, и при этом ты говоришь, что чувствовал себя там совершенно чужим. Если ты обнаружил разницу лишь в макияже женщин и их гардеробе, если «Битлз» назывались там «Битлесс», и это все…
— Я тебе уже говорил — сам не знаю, что это было, что это за мир, может быть, просто какой-то знак, символ. Словно ключи от города, которые хороши лишь при условии, что ты не начнешь искать ворота. Различий больше. Ты забываешь, например, что у нас коммунизм рухнул летом 1991 года, а потом окончательно в 1993-м, а у них — сразу в 1993-м. — Я потянулся к стакану. — Кроме этого, действительно не видно никаких различий; брюки от Тамбани и там брюки от Тамбани, люстры от Джейкхола и там люстры от Джейкхола, лучшие рубашки и тут и там делают Вайсе с Корнблэем, «форд» и у нас, и у них — это просто «форд», и тут и там Ларе снял свои «Диалоги» и «Разве нельзя подождать до весны?» Наверняка есть и более глубокие различия, только у меня не было времени на то, чтобы их найти. Извини. Я сам сейчас на себя злюсь, но только сейчас. Там было иначе… Признаюсь, сам не могу этого понять, а если и ты не можешь… — Я встал и подошел к компу. — Я специально подготовил для тебя одну демонстрацию, показываю еще до обеда. — Я нажал на клавишу. На экране появилась фигурка из черточек, которая шла по тротуару, мимо витрин магазинов и салонов. Я посмотрел на Саркисяна, внимательно вглядывавшегося в фигурку. — Что ты видишь?
— Нарисованного человечка вроде тех, что любит рисовать твой сын; человечка, идущего по улице города.
— Откуда ты знаешь, что это улица города?
— Надписи на витринах, таблички на углах улиц…
— Хорошо. А теперь? — Я нажал другую клавишу. Человечек теперь перемещался на фоне размазанных пятен. — Что теперь видишь?
— Ладно, Оуэн. Не мучай, говори, что я должен сказать.
— В первом случае мы имеем Человека А и Время А. Во втором — Человека А и Время Б. И все. Так я себя там чувствовал. Как будто оказался в жизни, сдвинутой на несколько кадров по отношению к нашей или на несколько кадров опережающей нашу. Понимаешь? Не моя жизнь, не мой мир. Как будто я смотрел очень реалистичный фильм. Меня в самом деле совершенно не интересовало, ведут ли они какую-нибудь войну, пытается ли там кто-то изощренным образом покушаться на демократию. Меня они абсолютно не волнуют. Вот и все.
Я очистил экран, уселся в свое кресло и глотнул раскольнического коньяка, прекрасного, как жизнь.
— Это было мое действительно последнее дело, — сказал я в пространство.
Краем глаза я заметил, как Саркисян поднял голову и некоторое время разглядывал меня, я видел, как он открыл рот, чтобы съязвить, но тут же закрыл его, не издав ни звука.
Некоторое время мы сидели, почти в равной степени ошеломленные моими словами. Впервые подобная мысль пришла мне в голову в собственном доме. И я сразу же поведал о ней миру. Плохо.
— Вы готовы? — крикнула Пима из кухни.
— Ага! — заорал Фил, врываясь с Фебой из сада. — Феба, к детям! — приказал он, затем на мгновение скрылся в ванной, но выскочил оттуда уже через четверть секунды с зубной щеткой во рту, что, впрочем, не мешало ему разговаривать. — Ага, папа! Звонил какой-то тип, но это давно, когда тебя не было. Он так смешно говорил, как я со щеткой, а, кстати, мисс Хогарт сказала, эта модель щетки неэффективна… — Он увидел, как я старательно морщу лоб, и осекся. — А? Что я хотел сказать?.. А, знаю, этот Дремски, Денски, так? Так его зовут?
— А откуда мне знать, ведь это ты с ним разговаривал…
— Ну да, но он так смешно говорил… Ага, и еще он сказал…
— Погоди! — Я хлопнул рукой по колену. — Дембски?!
— Ну! Ты его знаешь?
— Говори, что он тебе сказал.
— Ну… Погоди, сначала он спрашивал, дома ли ты и когда вернешься… — Я посмотрел на Дуга, но если в его взгляде и было сочувствие, то умело замаскированное. — Да, так он спрашивал. Потом… Ага, я ему сказал, что не знаю, ну тогда он — на чьей ты стороне, правда… А я ему, что мы болеем за «Будвайсов». И что ты уехал с дядей, а он там то ли чихал, то ли смеялся, не знаю. В общем, сказал, что в таком случае он уже знает, где ты. И чтобы я тебе сказал, как так получилось, что про тебя уже было написано. Как это, пап? Написано? Где написано? Зачем?
— Фил, я тебя убью. Продолжай.
— Все… — Он поднял на меня невинный взгляд.
— Неправда. Говори всю правду. Он сказал тебе, как так получилось, что про меня уже было написано, так?
Он кивнул.
— Ну так как?
Схватив вилку, он начал водить ею по скатерти. Стакан в моей руке дрогнул, но я выдержал. Я даже не взвыл, и тому были свидетели.
— Фил?
— Он сказал… Сказал… Пап, знаешь, я так хотел спать, а он так долго говорил, и я почти ничего не понял… — Он состроил жалобную гримасу.
Я схватил его за руку и привлек к себе. «Какое мне дело, — подумал я, — кто меня выдумал, когда и зачем?»
— Ну вот и твое следующее дело, — сказал Саркисян.
— О, нет. Я сказал. Следующих дел не будет.
— Не будет?
— Не будет.
— Ни одного?
— Ни половинки!
— По-смо-трим…
— Посмотришь. Посмотрит. И я посмотрю.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
