заботила сохранность человеческой жизни. Он полностью окунулся в мир бескрайней жестокости. Сущая безнаказанность окончательно развязывала больные мысли.
Раскуроченный торс едва держался на центральных лямках. Гиль приложил максимум усилий, чтобы разорвать корсет по полам. Крохотные пряжки особо не помогли. Они напросто остались висеть на порванных ремешках. Момент сбежать давно упущен. Дать сдачи может только дело усугубить.
Бесполезная попытка выиграть немного времени, обернулась закономерным провалом. За лёгкий удар в подбородок ей прилетело раз в пять сильнее. Щека не то, что пульсировала. Она горела. Боль всё ещё терпимая, но не настолько, чтобы держать два хлёстких шлепка подряд. С этого места бедняжка по-настоящему взвыла. Теперь ничего не преграждало стянуть золотисто-бордовую юбку. Ворота к целомудрию приоткрылись.
На этот раз эксперименты пошли под нож. Пачка с лёгкостью расстегнулась сбоку. Дёрнул за молнию и стянул. Лоя не сопротивлялась, но и не содействовала. Гиль без задней мысли, спокойно ударил по бедру. Нога импульсивно отскочила коленом по горбу. Клубок из юбки намотанный на кулак, поставил мигом жирную точку. Ужасающий раздался крик. Всё только началось.
Бедняжка пуще прежнего захлёбывалась в слезах. Каждый последующий приём давался хуже предыдущего. Из неё буквально выбивали душу. Хаотично. Неуклюже. Стон тяжёлым отголоском проходил сквозь голову и выветривался обратно. Ему всё равно куда лупить, лишь бы выместить озлобу. В порыве ярости, когда в руке затерялась ткань, неожиданно в его ладони появился милый сапожок. Опрятный. Бежевый. Отчасти чистый. Он разом отправился на помойку в расход. Близнец же в свою очередь послужил бездумной битой. Гиль напросто продолжил им забористо лупить. Приложился каблуком об макушку. Боль терпимая. Обида невыносимая. Унизительно настолько, что хочется подохнуть. Сметая с лица грязные капельки пота, довольно произнёс:
– (Запыхавшись) Ну вот… – взглотнул, – теперь и ты похожа на свою преле-е-естную мамашу… Осталось разве что… немного деталей обновить, – посмотрел на чулки. – Здесь, – порвал пальцами область, – и здесь… А ещё тут… А ну ка, – дёрнул за локоть, – руки от лица убери… Сука, я сказал убери! – сильнее дёрнул. – Блядь, не беси меня, – замахнулся сапожком, – иначе я ебало твоё в мясо раскрою! А ну убери руки, сука! Убери!!
Лоя не уступила. Пришлось на секунду сдаться.
Печаль гадким способом пошатнула нервы. Ему ну очень хотелось ещё раз попасть по лбу каблуком, однако её розовые пакши всё испортили. Момент по факту испорчен. Эффект неожиданности пропал. Лицо больше никогда так глупо не исказится. Оно навсегда застынет в болезненной гримасе отвращения. Если уже и ломать, то ломать до конца. Сердце всё равно помято. Ему навряд ли получится самостоятельно сраститься. Вторая половинка обувки уныло болтается в руке, после чего летит в мусорную кучу. Рабочий, дедовский метод идёт в ход. Гиль напросто силой разъединил объятия. Серость мысли всё больше гнетёт.
Слёзы и мелкие кровоподтёки недостаточно размыли макияж. Харчок – это последствие, а не сама цель. Полупрозрачная, красно-чёрная слизь смешивается вместе c грязными песчинками. Гримм растирается по всей области скул и век. Особенно акцентированы самые яркие точки макияжа. Вместо губ – одно сплошное, малиновое пятно. Ресницы запачканы. Капилляры вздутые. Из носа бесконечно сопля течёт. Грязь всё глубже просачивается сквозь нижнее бельё. Ненавязчивый, мягкий цвет бегонии частично становится серым. Побледнел. То, к чему прикасаются руки, очень быстро превращается в дерьмо. Так же и с людьми. Осталось только с говном смешать. Ему почти это удалось.
– (Устало) Ну наконец-таки… – сорвал лямку бюстгальтера, – удалось… Ну и заебала же ты меня… – вытер ладонью пот со лба. – (Тихо) Ну ничего. Потерпи ещё немного. Боль скоро закончится… – ухмыльнулся. – Новая начнётся.
Гиль по какой-то причине не обнажил полностью грудь, хотя краюшек всё же проблёскивал из-за стянутой вниз бретельки. Обессилившая ничего не могла с этим поделать. Банально нечего противопоставить мужской силе. Остаётся только поддаться животному инстинкту в надежде не быть убитой. Самая отрицательная черта которой позволили остаться. Питаться. Расти. Год за годом толстеть в ширь. Если боль доставляет радость, то это диагноз. Буквально на глазах захлёбываться в агонии. Каждая выходка сопровождается дребезжащей слюной. Обезображенная тварь. Не человек. Когда мысли выплёскиваются на грани рассудка, всё живое внутри умирает. Внутренний голос подтачивает задушить.
– (Шёпотом) Да-а-а… То, что надо, – довольно ухмыльнулся. – Именно такой, ты мне нравишься… гора-а-аздо больше… Давай поцелуемся, как в первый раз? – приблизился к её губам. – На прощание.
– (Холодно) Делай что хочешь… Мне уже всё равно, сукин ты сын.
– (Импульсивно) Ах, ты блядь! – ударил кулаком в нос. – Ты вообще не понимаешь в какой ты хуёвой ситуации!!? А за мать, – схватился рукой за горло, – ты ответишь лично, сука!!! – Я придушу тебя тварь. Прямо на этом месте. Ты сука ответишь за такие слова…
Хватка стала ледяной. Кислород почти перестал поступать в лёгкие, так ещё и нахлынувшая кровь не давала нормально вздохнуть. Губы испуганно глотали ускользающий воздух. Ногти пытались разодрать едва ощутимую плоть. Грубые пальцы обидчика не ощутили особой разницы. Чуть больше приложить усилий взамен ничего. Инстинкт выживания подорван. Белок утопает юрко в капиллярах и слезах.
Ситуация могла за секунды решиться, но в какой-то момент забуксовала. Он что-то вокруг себя испуганно искал. Найдя искомое, с облегчением вздохнул:
– Вот ещё что… – поднял скомканные деньги. – НА СУКА!!! – впихнул в зубы несколько купюр. – НА ПАДЛА!! ЖРИ!!! – завернул ещё пару бумажек. – (Истерично) Подавись дрянь… – закрыл рот рукой. – ПОДАВИСЬ СУКА!!!
Укус за палец гораздо больше возымел эффект чем тактильные царапки, однако обернулся более худшей ситуацией. Гиль от ярости просто тупел. Все скрепы окончательно расшатались. Провалились в никуда. Он принялся обеими руками душить, попеременно вдалбливая голову то в грунт, то в грязь. Всё могло закончиться гораздо раньше, если бы не разбитая песочница, содержимое
