княжеств не далее как летом прошлого года, и он опасался их. С 7 января по 12 февраля царь писал своей собственной рукой длинные записки, в которых планировал меры, которые предпримет в случае войны России против австрийцев, пруссаков и других немецких государств. В каждом меморандуме он все больше убеждался, что такая война неизбежна. Это, возможно, было симптомом нарастающего отчаяния, овладевшего царем в его последние дни. Его преследовала возможность полного краха Российской империи — того, что все территориальные приобретения его предков будут утрачены в этой глупой «священной войне» — с нападением Британии и Швеции на Россию через Балтийское море, австрийцев и пруссаков через Польшу и Украину, а Западных держав в Черном море и на Кавказе. Понимая, что одновременная защита всех секторов невозможна, он мучился, где разместить свои защитные силы, и пришел к выводу, что в крайнем случае лучше потерять Украину в пользу австрийцев, чем ослабить оборону центра и «сердца России»{416}.
Наконец, в начале февраля, опасаясь, что Западные державы собираются высадить новые силы, чтобы отрезать Крым от российской материковой части у Перекопа, царь приказал начать наступление для восстановления контроля над возможной базой высадки в порту Евпатории. В то время её контролировали турецкие войска, численностью около 20 000 человек под командованием Омер-паши, поддерживаемые орудиями части союзнических флотов. Оборонительные сооружения порта, включая 34 тяжелых орудия, были внушительными настолько, что генерал-лейтенант барон Врангель, командующий русской кавалерией в районе Евпатории, считал за невозможное её захват, и не хотел брать на себя ответственность за наступление. Но Николай настоял на том, чтобы наступление состоялось, передав командование заместителю Врангеля, генерал-лейтенанту Хрулеву, артиллеристу, который был однажды описан Горчаковым как «не слишком умный, но очень смелый и активный, который будет точно выполнять вашу волю». Меншиков спросил его, можно ли захватить Евпаторию, и Хрулев был уверен в успехе. Его армия в 19 000 человек (с 24 эскадронами кавалерии и 108 орудиями) начала атаку на рассвете 17 февраля, к тому времени, когда царь начал сомневаться в мудрости экспедиции, думая, что может быть лучше позволить союзникам высадить свои войска и атаковать их с фланга, когда они движутся к Перекопу. Но было уже слишком поздно останавливать Хрулева. Атака продолжалась три часа. Русские войска легко были отброшены с потерей в 1500 человек, и отступили через открытую местность в сторону Симферополя. Без укрытия многие из них умерли от истощения и холода, их замерзшие тела остались в степи.
К тому моменту, когда новость о поражении дошла до царя в Санкт-Петербурге 24 февраля, он уже был серьезно болен. Царь заболел гриппом 8 февраля, но продолжал выполнять ежедневные обязанности правителя. 16-го, чувствуя себя немного лучше и игнорируя рекомендации врачей, он вышел без зимней шинели в мороз в 23 градуса ниже нуля, чтобы принять участие в смотре войск в Санкт-Петербурге. На следующий день он вышел опять. С этого вечера его здоровье начало необратимо ухудшаться.
Он подхватил пневмонию. Врачи слышали жидкость в его легких, сигнал, который, наконец, убедил его личного врача, доктора Мандта, что нет никаких надежд на выздоровление. Сильно потрясенный поражением при Евпатории, по совету Мандта, Николай передал управление государством своему сыну, цесаревичу Александру. Он попросил своего сына уволить Хрулева и заменить Меншикова (который тогда тоже был болен) Горчаковым в качестве главнокомандующего. Но все знали, что Николай сам виноват в том, что приказал наступать, и он стыдился этого. По словам Мандта, который был с ним, когда он умирал, «духовные страдания сломили его больше, чем его физическая болезнь», и весть о неудачах при Евпатории «нанесла последний удар» его уже слабеющему здоровью{417}.
Николай умер 2 марта. Публика ничего не знала о болезни царя (он запретил публикацию любых бюллетеней о своем здоровье), и объявление о его внезапной смерти сразу вызвало слухи о самоубийстве. Говорили, что Царь отчаялся из-за событий при Евпатории и просил Мандта предоставить ему яд. Толпа собралась у Зимнего дворца, где подняли черный флаг, и рассерженные голоса требовали смерти врача с немецкой фамилией. Боясь за свою жизнь, Мандт был увезен из дворца в карете и вскоре после этого покинул Россию{418}.
Начали распространяться всевозможные слухи: что Мандт убил Царя (версия, предложенная некоторыми фигурами при дворе, чтобы противостоять идее о том, что Николай покончил с собой); что Мандт был вознагражден за свою преданность портретом Царя в оправе с бриллиантами; и что доктор по имени Грубер был заключен в Петропавловской крепости за слишком большой интерес к смерти Царя. Слухи о самоубийстве Царя были легко приняты теми, кто был противником его авторитарного правления: для них то, что он должен был покончить с собой, казалось молчаливым признанием его грехов. Этими слухами доверяли видные ученые в последние десятилетия до 1917 года, включая Николая Шильдера, автора четырехтомной биографии Николая, отец которого, Карл Шильдер, служил при дворе; и их широко цитировали историки в советский период. Некоторые историки верят в них до сих пор{419}.
В своем личном дневнике о жизни при дворе Анна Тютчева предоставляет достаточно деталей последних часов Царя, чтобы исключить серьезную вероятность самоубийства. Но она также подчеркивает, что Николай был морально сломлен, что он испытывал столь глубокий стыд за свои ошибки, за бедственную войну, которую он привел в Россию своей импульсивной внешней политикой, что приветствовал смерть. Возможно, он считал, что Бог больше не на его стороне. Прежде чем умереть, Царь позвал своего сына к себе и попросил его сообщить армии и, в особенности, защитникам Севастополя, что «я всегда старался делать для них максимум, и где я потерпел неудачу, это было не из-за недостатка доброй воли, а из-за недостатка знаний и интеллекта. Прошу прощения у них» (источник){420}.
Облаченный в военную форму Николай был похоронен в соборе Петропавловской крепости, месте захоронения всех русских правителей со времен Петра Великого. Перед тем как закрыть гроб крышкой, императрица положила на сердце Николая серебряный крест с изображением церкви Святой Софии в Константинополе, «так чтобы на небесах он не забывал молиться о своих братьях на востоке»{421}.
10. Пушечное мясо
Новость о смерти царя добралась Парижа и Лондона позже, 2 марта. Королева Виктория была одной из первых, узнавших об этом. Она отразила его смерть в своем дневнике:
Бедный император, у него, увы, кровь многих тысяч на совести, но он был когда-то великим человеком,
