из-за плохой погоды, но также из-за нехватки рабочей силы и тягловых животных, которые были забраны в армию, а также случилось около 300 бунтов или серьезных беспорядков с физическими нападениями на помещиков и поджогом их имущества. Среди верхних классов царил страх перед революцией, как писала наша англичанка: «Многие считали, когда я покидала Санкт-Петербург, что 80 000 солдат (как сказал русский), расположенных в улицах и размещенных в домах, служили гораздо больше для обеспечения мира в пределах города, чем для отражения иностранного захватчика»{412}.
Однако были крестьяне, которые рассматривали войну как возможность. Весной 1854 года по сельским местностям распространился слух о том, что свобода была обещана любому крестьянскому крепостному, который добровольно пошел на службу в армию или флот. Этот слух имел свои корни в решении правительства создать флот галер в Балтийском море, привлекая крестьян-добровольцев: их освобождали от обязательств перед помещиками на время службы, при условии, что они согласятся вернуться на свои владения после окончания службы. Результатом стало массовое бегство крестьян к северным портам. Полиция блокировала дороги, и тысячи крестьян сажали в тюрьмы до тех пор, пока их не могли отвести домой в цепных конвоях. Как только распространились слухи о возможности освобождения, последующие призывы в армию трактовались таким же образом. Священники, крестьянские писцы и агитаторы помогали распространять ошибочное представление. В Рязани, например, дьяк рассказывал крепостным, что если они вступят в армию, им будут выдавать восемь серебряных рублей каждый месяц и что после трех лет службы они и их семьи будут освобождены от крепостной зависимости.
Везде повторялась одна и та же история. Крестьяне были убеждены, что царь-батюшка издал указ, обещающий им свободу в случае добровольной службы, и, услышав, что это не так, они предполагали, что указ был скрыт или заменен его зловредными чиновниками. Трудно сказать, насколько их вера была невинной, а насколько преднамеренной, выражением их надежд на освобождение от крепостной зависимости. Во многих местах слухи смешивались с более старыми крестьянскими представлениями о «золотом манифесте», в котором царь освободил бы крестьян и дал бы им всю землю. Например, одна группа крестьян явилась на призывную станцию, услышав, что царь сидит в «золотой комнате» на вершине горы в Крыму: «он дает свободу всем, кто к нему придет, но те, кто не придут или придут слишком поздно, останутся крепостными у своих хозяев, как и раньше». В других районах слухи сменились рассказами о том, что англичане и французы освободят крепостных, которые добровольно присоединятся к ним в Крыму, что вызвало бегство крестьян на юг. В представлении крестьян юг был связан с идеей земли и свободы: с средних веков это были степные земли на юге, куда крестьяне убегали от своих хозяев. Традиции свободных казаков оставались крепкими среди крестьян южных провинций, где движение добровольцев приобрело почти революционный характер. Группы крестьян шли к местным гарнизонам, требуя быть включенными в армию и отказываясь дальше работать на своих помещиков. Вооруженные копьями, ножами и дубинками, крестьяне сталкивались с солдатами и полицией{413}.
С неиссякаемым запасом добровольцев и всеми ресурсами своей империи в распоряжении, у русских была идеальная возможность в эти зимние месяцы атаковать и уничтожить ослабленные армии союзников на замерзших высотах над Севастополем. Но не было никакой инициативы. Российское высшее командование потеряло авторитет и уверенность в себе после поражения при Инкермане. Без веры в своих полководцев царь становился все более мрачным и унылым, считая, что война не может быть выиграна, и возможно, сожалея, что вообще начал её. Придворные описывали его как сломленного человека, физически больного, истощенного и подавленного, который постарел на десять лет с начала войны.
Возможно, царь все еще рассчитывал на своих надежных «генералов Января и Февраля», чтобы победить британцев и французов. Пока они теряли людей из-за холода, болезней и голода на открытых высотах, ему было угодно, чтобы его командиры ограничивались небольшими ночными вылазками против передовых позиций союзников. Эти вылазки наносили мало урона, но увеличивали истощение неприятеля. «Наш царь не дает им есть и спать», писал казак своей семье из Севастополя 12 января. «Жаль только, что они не все умирают, чтобы нам не приходилось с ними сражаться»{414}.
У русских были проблемы со снабжением, которые мешали им разработать более амбициозную стратегию. При контроле союзнических флотов над морем русские вынуждены были доставлять все свои грузы на санях, запряженных лошадьми или воловьими телегами, по занесенным снегом и грязным дорогам из южной России. Железных дорог не существовало. К моменту урагана весь Крым страдал от нехватки сена; тягловые животные начали массово умирать. Пирогов видел «опухшие тела мертвых волов на каждом шагу вдоль дороги» от Перекопа до Севастополя в первой неделе декабря. К январю русской армии в Крыму оставалось всего 2000 телег для перевозок, что было третью от их начального числа в начале ноября. В Севастополе резко сократились пайки. Единственным доступным мясом была гнилая соленая говядина от умерших волов. Переведенный в Эски-Орд около Симферополя в декабре, Толстой обнаружил, что солдаты там не имели зимних шинелей, но в избытке был спирт, который им предоставили для поддержания тепла. В Севастополе защитники бастионов были такими же замерзшими и голодными, как и британцы и французы в окопах. В эти зимние месяцы каждый день дезертировало по меньшей мере по дюжине человек{415}.
Однако основной причиной, по которой царь не решался на новую крупную наступательную операцию в Крыму, был его растущий страх перед австрийским вторжением в Россию. Осторожный Паскевич, единственный из его военачальников, кому он действительно доверял после Инкермана, давно предостерегал от австрийской угрозы русской Польше, которую он считал гораздо более серьезной, чем опасность для Крыма. В письме царю 20 декабря Паскевич убедил его оставить большой корпус пехоты на границе в Дубно, Каменце и Галиции в случае нападения австрийцев, а не отправлять их в Крым. Угроза со стороны Австрии выросла за две недели до этого, когда австрийцы заключили военный союз с Францией и Великобританией, обещая защищать дунайские княжества от русских в обмен на обязательство союзников защищать их от русских и гарантировать их владения в Италии на протяжении войны. На самом деле австрийцы были гораздо более заинтересованы использовать свой новый союз для того, чтобы заставить западные державы провести переговоры о мире с Россией под их влиянием в Вене, чем идти на войну против России. Но царь все равно почувствовал предательство австрийцев, которые мобилизовали свои войска, чтобы вытеснить русских из дунайских
