на карте, теперь очень живо обсуждались»{401}.
Публика была ненасытна и жаждала ярких описаний крымской кампании. Туристы на войну, подобные Фанни Дьюберли имели готовую аудиторию для её личных повествований. Но наибольший интерес вызывали визуальные образы. Литографии были быстрым и дешевым способом их воспроизведения в периодической прессе, такой как Иллюстрейтед Лондон Ньюс, которая испытала взрывной рост своих еженедельных продаж во время Крымской войны. Фотографии вызывали самый большой интерес у публики — они казалось передают «реалистичный» образ войны — на фотографические альбомы Джеймса Робертсона и Роджера Фелтона, сделавших себе имя в Крыму, был существенный спрос. Фотография тогда только входила в жизнь, британцы были поражены её появлением на Всемирной выставке 1851 года, и эта война была первой сфотографированной и «увиденной» общественностью прямо во время её хода. Уже существовали даггеротипы Мексикано-американской войны 1846–48 годов и калотипы Бирманской войны 1852–53 годов, но это были примитивные и мутные изображения в сравнении с фотографиями Крымской войны, которые были настолько «точные» и «непосредственные», «открытые окна на реальность войны», как отметила одна газета в то время. На самом деле до этого было далеко. Ограничения процесса получения дагеротипа, когда стеклянная пластинка облучалась светом до двадцати секунд, практически не позволяла фотографировать движение (хотя совершенствование технологии сделало это возможным к Американской гражданской войне в начале 1860-х годов). Большая часть фотографий Робертсона и Фентона это постановочные портреты и пейзажи, образы совпадающие с жанрами живописи и созвучные вкусам и чувствам рынка для среднего класса. Хотя фотографы и были свидетелями многих смертей, никто не показывал её на фотографиях — хотя Фентон и сделал символический намек назвав свою самую знаменитую фотографию «Долина теней смерти», пустынный ландшафт, усеянный ядрами (которые он сам собрал вместе, для усиления эффекта) — потому, что изображения должны были соответствовать преобладающему мнению викторианского общества о справедливой и праведной войне. Подкорректированное отображение войны в работах Робертсона было сделано больше под влиянием рынка, нежели цензуры, но в случае Фентона, королевского фотографа, которого отправили в Крым частично для того, чтобы сгладить негативную подачу кампании в Таймс и других газетах, у него определенно присутствовал элемент пропаганды. Чтобы убедить публику в том, что британские солдаты тепло одеты, Фентон, к примеру, снял портрет солдат, одетых в хорошие сапоги и тяжелые овечьи полушубки, не так давно отправленные правительством. Но Фентон приехал в Крым лишь в марте 1855 года, и этот портрет не был сделан ранее середины апреля, и к этому времена уже было потеряно много жизней из-за низких температур, а нужда в такой теплой одежде уже давно отпала. В апрельских температурах в 26 градусов солдаты Фендона должно быть плавали в собственном поту{402}.
Долина тени смерти (1855)
Солдаты 68-го полка в зимней одежде (1855)
Если камера Фентона обманывала, то совершенно нельзя сказать подобного о репортажах Уильяма Расселла в Таймс, которые лучше информировали британскую общественность об истинном положении дел на войне. Расселл был самый важный и самый читаемый журналист в Крыму. Родившийся в англо-ирландской семье под Дублином, Расселл начал работать в Таймс в 1841 году, во время всеобщих выборов в Ирландии. К тому моменту, когда он был отправлен редактором газеты Джоном Делейном вместе с Гвардейской бригадой на Мальту в феврале 1854 года, он успел побывать только на одной пограничной войне между прусскими и датскими войсками в 1850 году. Делен обещал британскому главнокомандующему, что Расселл вернется обратно до Пасхи, но журналист провел следующие два года вместе с британской армией, отправляя репортажи с последними новостями из Крыма практически ежедневно и вскрывая многие из провалов командования. Англо-ирландское происхождение Расселла позволяло смотреть отстраненно на английское командование, чью некомпетентность он без колебаний осуждал. Его симпатии были с солдатами, примерно треть которых была ирландцами, с которыми он мог непринужденно общаться и вызывать их на разговор. Генри Клиффорд описывал его как
вульгарного ирландца, отступника-католика … у которого однако был дар болтливости и он использовал свое перо так же хорошо как и язык, он споет песню, выпьет чьего-то бренди с водой, выкурит столько сигар, сколько ему позволят младшие офицеры, и многие в лагере воспринимали его как «веселого молодца». Он был тем парнем, который мог добывать информацию, особенно из молодых{403}.
Военный истеблишмент презирал Расселла. Реглан рекомендовал своим офицером не общаться с журналистом, заявляя, что он является угрозой безопасности. Особенно его злила публикация писем в Таймс писем от офицеров и солдат, вскрывающих печальное состояние войск. Ходил слух, что пресса платит за такие письма, не предназначенные для публикации, но они были переданы в газеты родственниками. Военное руководство которое больше ценило лояльность и послушание перед благополучием войск, было возмущено предательством авторов писем. «Либо офицеры пишут совершенно абсурдные и подлые письма, либо Таймс сама сочиняет их за них, в любом случае это неподобающе для солдата», распространялся майор Кингскот из Шотландской гвардии и штаба. «Я все же настаиваю, что солдаты жизнерадостны и всегда в хорошем настроении. Офицеров я почти не вижу, но могу отметить, что чем больше в них аристократической крови, тем меньше они ворчат, вопреки утверждениям Таймс».
Реглан перешел в наступление. 13 ноября он написал герцогу Ньюкаслскому, военному министру, заявив, что Таймс публикует информацию, которая может быть полезна неприятелю. Были сообщения о том, что настроение русских поднималось от статей Расселла о недостатке поставок и плохом состоянии войск (царь сам читал их в Санкт-Петербурге). В ответ на письмо Реглана заместитель судебного адвоката Уильям Ромейн выпустил предостережение к британским журналистам в Крыму, а Ньюкасл в то же время написал их редакторам. Но Делейн сопротивлялся этим попыткам ограничить свободу прессы. Веря в некомпетентность Реглана, он считал делом государственной важности указывать на плохое управление армии, и не желал слушать про национальную безопасность. 23 декабря, в передовице, Таймс обвинила высшее руководство в некомпетентности, бюрократической летаргии и, возможно самое неприятное в конфликте, который скоро перерос в более широкую политическую борьбу за профессиональные идеалы меритократии против старого мира аристократических привилегий, в очевидном непотизме при назначениях в штабе Реглана (не менее пяти его адъютантов были его его племянниками).
Терпение Реглана наконец лопнуло и 4 января он написал Ньюкаслу, фактически обвиняя Расселла в измене:
Я пропускаю недостатки, которую автор находит во всем и у всех, как бы ни были рассчитаны его строгие замечания, чтобы вызвать недовольство и поощрить
