Она не должна была вытащить из меня ничего.
Ничего! Даже самые явные эмоции с поверхности моей души, даже тень этих эмоций не должна была ухватить — не то что кусочек памяти!
Я помотал головой.
Спокойно. Только не сдаваться. Это мой последний шанс. Я не должен его упустить. Не могу его упустить! Не надо ее бояться. Опасаться — стоит, бояться — нет. Не надо паниковать.
Легко сказать… Как же ее не бояться, если я даже не почувствовал ее атаки? Я‑то думал, такое вообще невозможно. Был уверен в этом! Но она легко…
Я оскалился и стиснул пальцами виски. Спокойно, спокойно!
Не надо сходить с ума. Если это невозможно, значит, должно быть объяснение, как же она узнала мою фамилию. Надо лишь понять — как.
А может быть, она узнала это не сегодня, а раньше? Две недели назад. Но не подслушала, когда мы общались друг с другом, а сама вытащила. Раньше. Когда я шел к ней в подвале. В тот миг, когда она почти заставила меня провалиться в воспоминание, сделав тот чертов кусок памяти живее реальности…
Могла? Какой‑то миг она была полной хозяйкой в моей голове. Могла вытащить из меня и имя, и фамилию, и что угодно.
Я невесело усмехнулся. Ну да. Вот так вот. Просто. Элементарно. А ты уже…
Ну и трус. Так легко повелся — на такой дешевый прием. И уже возомнил невесть что. Атаковать она, видите ли, может незаметно… Она обычная чертова сука. Сильная, чертовски сильная, но далеко не всемогущая. Всемогущи — только человеческая глупость и страх. Трусость.
Ну и трус…
Мне было стыдно, но куда сильнее было облегчение. Хорошо, что все обошлось. Но больше таких срывов быть не должно. Когда эта сука будет в форме, она мне таких ошибок не простит. Если, борясь с ней, я еще сам себя буду пугать… Все может кончиться очень невесело.
Я вздохнул. Покачал головой, разминая шею. Плечи ломило, руки отяжелели, как после хорошенькой тренировки. Хотелось под горячий душ, а потом растянуться на кровати…
Нет, дело еще не закончено.
Я встряхнулся и поплелся на улицу. Дождь все моросил. «Козленок» здорово осел под грузом инструментов и всего, что могло послужить ими. Я забрался за руль и завел мотор.
Чтобы добраться до заброшенной деревни, пришлось сделать порядочный крюк — через шоссе. Напрямую в деревню было не проехать даже на «козлике». В дубовом лесу просто не было ни просеки, ни тропинки.
Разгрузка меня доконала. В какой‑то миг я просто перестал чувствовать ход времени. Пакеты и сумки с инструментами, неожиданно легкие пакеты с каким‑то мусором с кухни… Все это слилось в одну нескончаемую цепь походов к крыльцу дома, и обратно к машине, и обратно к крыльцу с новыми пакетами, и снова к «козленку»…
А потом пакеты неожиданно кончились.
Я огляделся. Словно проснулся.
Небо уже светлело. Похоже, всю ночь провозился я в этом подвале. Впрочем… Я оттянул рукав плаща и взглянул на часы. Девятый час уже. Значит, дело можно завершить прямо сейчас.
Это хорошо.
На меня наваливалась дикая усталость. Жутко не хотелось двигаться, даже рукой шевельнуть трудно. Хотелось сесть, а лучше лечь… Просто ничего не делать… Поспать, хоть немного…
Я встряхнулся.
Это хорошо, что почти девять. Все можно закончить прямо сейчас — и нужно закончить. Если я прилягу сейчас, то скоро уже не проснусь. А вот чертова сука к тому времени проснется…
Нет. Если я хочу проснуться самим собой, то заснуть рядом с ней можно будет только после того, как все доделаю. Чтобы, проснувшись, она поняла, что у нее ни одного шанса.
Я потер лицо, сел за руль, развернул «козленка» и покатил. Сначала обратно через деревню, но после мостика через ручей повернул не к указателю на военную часть, а в противоположную сторону.
Доехал до выезда на московскую трассу. По ней еще верст десять. До ближайшего крупного поселка.
Строительный рынок нашел быстро, а вот отыскать там то, что нужно, оказалось непросто. Поводки, готовые короткие цепи — это все не то. Слишком коротко. Слишком хрупко…
Я почти отчаялся, когда дошел до конца рынка и нашел еще одну похожую лавку.
Здесь, среди прочего, продавались и цепи для огораживания стоянок. Несколько толстенных, почти якорных цепей из хрупкого чугуна. За ними нашлась и катушка цепи потоньше, но из хорошей стали. Торговец достал стальной метр и «болгарку», выжидающе поднял глаза:
— Сколько пилить?
— Не надо.
У него поджались губы.
— Так вы берете или нет?
— Беру. Но пилить не надо. Давайте все.
— Все?.. Это что за стоянка‑то?..
— Мне не для машины, мне для цепи. Давайте вместе с катушкой.
Торговец хмыкнул. Поглядел на меня, потом на цепь, звенья которой были сделаны из нержавейки в мизинец толщиной. Снова на меня.
— Это что у вас за кобелина‑то такая, а?
Я вздохнул:
— Если бы кобель… Сука. Чертова сука.
Я расплатился и потащил тяжеленную катушку к «козленку». Крепкий стальной ошейник я нашел раньше.
Глава 2 ДИАНА
Ночью дождь кончился.
Я лежал, в комнате было темно и тихо. Совсем тихо.
Я лишь не то слышал, не то чувствовал свое дыхание. И все.
Тихо и пусто… И еще холодно. Я закутался в простыню как мог, но даже сквозь сон чувствовал холод. Чувствовал его и сейчас.
Встать — вылезти из‑под простыни. Еще холоднее. Я лежал, дрожа под простыней, не решаясь высунуть из‑под нее хотя бы руку.
Я лежал так, пока не понял, что больше не могу. Больше не могу лежать, слушать эту тишину, чувствовать пустоту. Полную пустоту.
Вчера я лишь понимал, что произошло. А теперь это вдруг накатило на меня, и я чувствовал это — каждой стрункой души, каждой частицей тела.
Один. Совсем один.
Больше нет теплого чувства, что спина всегда прикрыта, нет и не будет уже никогда. Гоша больше нет.
Больше нет дома, где меня всегда ждут и где я могу укрыться от любых неприятностей, от любых страхов. Старика больше нет.
Я вскочил с кровати, раздвинул шторы — свет, мне нужен свет!
Но был рассвет — серый, равнодушный рассвет. И все в мире было такое же серое и мертвое.
Пруд, свинцовый и неподвижный, обжигающе холодный даже отсюда. Вокруг всюду лужи. Ливень втоптал листья в землю, утопил в жидкой грязи. Как на грязном полигоне, где все изрыто треками танков. Грязь и лужи, лужи, лужи…
Дубы при свете дня были ужасны. Голые, изломанные ветви — раскорячившиеся, искрученные, неправильные… Этот болезненный лес раскинулся во все стороны, заполнил все тревожным морем спутанных ветвей, до самого горизонта.
А сверху давило небо. Серое, свинцовое небо, однообразное и равнодушное.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
