А сверху давило небо. Серое, свинцовое небо, однообразное и равнодушное.
И я чувствовал, что во всем мире нет ничего, кроме этого пруда, этого неправильного леса, тяжелого неба — и тишины.
Пустота. Полная пустота. Совсем один…
Мне хотелось кричать, но я знал, что это не поможет. Мне уже ничто и никогда не поможет…
Пустота. Полная пустота…
Звук был тих, но так неожидан, что я вздрогнул. Прислушался — и где‑то внизу снова звякнуло. Железом о камень.
Я почти забыл о ней — о моем ручном паучке. Ее совсем не чувствовалось. Ну совершенно. Ни касания, ни ветерка. Кажется, ей пошел на пользу вчерашний урок. Нет, уже позавчерашний. Я спал часов двадцать, если сейчас рассвет.
Я раздвинул шторы пошире и стал натягивать одежду. Холодная и отсыревшая, но выбирать не приходится.
Я спустился на первый этаж и шагнул было дальше, на виток лестницы в подвал, когда заметил, что оттуда тянется серебристая цепь.
Ах да… Я же специально взял неразрезанную, как можно длиннее.
Я повернул и двинулся вдоль цепи. Через холл, в левое крыло, — к столовой и кухне за ней. Толкнул прикрытую — не до конца, цепь не давала ей закрыться — дверь и остановился.
Здесь было тепло и темно. Шторы опущены, в камине тихо гудел огонь. Женщина сидела за столом, в его дальнем конце, и сначала мне показалось, что это не мой ручной паучок, а кто‑то другой.
Чистые, блестящие волосы, тщательно расчесанные. Белое, будто светящееся в полумраке лицо и шея. В черном бархатном вечернем платье…
Я поморгал, соображая, как она могла взять это платье из шкафа, если шкаф в ее спальне, далёко на втором этаже, она просто не могла туда дойти — цепи бы не хватило, да и я же там был, у этого самого шкафа, спал на ее кровати…
— Доброе утро, — сказала она и улыбнулась мне.
Я так и стоял в дверях, вцепившись в дубовый косяк. На меня накатило странное ощущение, будто все это происходит не со мной. Все было не так, все было чертовски неправильно. Я глядел на нее, а она все улыбалась мне, вежливо и приветливо.
Мне снова показалось, что это другой человек. Может быть, оттого, что я первый раз видел, как она улыбается. Улыбается мне. Словно радушная хозяйка гостю.
— Вы хорошо спали? — спросила она. Не сипела, голос восстановился. — Я уже соскучилась. Наконец‑то вы спустились… В ванную я попала, но вот до кухни…
Она подняла руку и подергала за цепь, поднимавшуюся с пола к ее шее. Последнее звено крепилось к прочному стальному ошейнику. Чтобы усесться во главе стола, ей пришлось выбрать цепь полностью, почти натянув ее. До кухни ей было никак не добраться.
Рукав у платья чуть сполз — странный, широкий и толстый какой‑то… Черт, это же халат! Банный халат, а никакое не платье.
Что значит порода… В банном халате она смотрелась лучше, чем иные в вечернем платье.
— Гм! — Она чуть нахмурилась, будто я не понял какого‑то ее намека. — Я ужасно проголодалась, сударь.
Краем глаза косясь на нее — ох не нравятся мне ее улыбка и дружелюбие! — я обошел ее и прошел на кухню. И только тут сообразил, что есть‑то ей, пожалуй, будет нечего.
Ночью — не этой, которую проспал в ее постели, а прошлой, когда долбил пол в подвале и ездил за цепью, — я уже заходил сюда. Когда доделал в подвале и ходил по всему дому, собирая инструменты. Ничего способного разбить цепь я здесь не нашел, но все‑таки унести отсюда пришлось много. На разделочном столе рыжими кучками лежали пучки зелени, гнившей там полмесяца. На втором столе стояли готовые блюда — салаты, нарезки, мясо… стояли уже третью неделю. Морщась от вони, я сгребал все это в мусорные пакеты и оттаскивал к «козленку», а потом выбросил на деревенской свалке. Вместе с хрустальными салатницами, фаянсовыми блюдами, серебряными тарелками и золотыми блюдечками, в которых лежала вся эта гниль, — не до мытья посуды мне было. Да и не моя эта посуда… Хотя хозяйка вряд ли расстроится, когда узнает об этом. Едва ли вообще заметит пропажу. Сейчас столовая скрылась в тенях, сжавшись до островка света перед камином, но прошлой ночью я включал там свет, когда проверял многочисленные серванты и высоченные буфеты, выстроившиеся вдоль стен, набитые хрусталем и серебром.
Гнилостный запашок еще витал здесь. В высокие окна сочился серый свет. Все, что могло открываться, было распахнуто. Со всех сторон зияли полки шкафов, темные и пустые. Ни консервов, ни запасов круп. Нет и не было. Не признавали здесь такое за еду, похоже. Как и всякие полуфабрикаты вроде сладких йогуртов, творожков и концентратных соков, распахнутый холодильник тоже пуст, лишь в уголке непочатая бутылка топленого молока.
Рядом с большим холодильником второй, поменьше… Единственная закрытая дверца во всей огромной кухне. Странно…
Я распахнул ее и тут же вспомнил, что прошлой ночью уже заглядывал сюда. На меня глядели донышки винных бутылок. Выстроились рядами, горлышками в глубь термостата. Когда я отпустил дверцу, ее мягко притянуло обратно.
Ну и чем ее кормить? И стоит ли…
Я прислушался к себе, не мазнет ли по вискам холодный ветерок.
По‑прежнему ничего. Не придраться. Я вздохнул и стал осматривать шкафы, отыскивая хоть что‑то съедобное. Прикрывая дверцы после осмотра.
Когда я добрался до последней, улов оказался невелик: стеклянная бутыль постного масла, несколько засохших булочек да три баночки с вареньем. В холодильнике кроме молока отыскалась еще плошка с топленым маслом. Все.
Ну еще три склянки с разными уксусами, уйма разных приправ, две баночки кофейных зерен, множество чаев и еще какие‑то травки, которые я не понял для чего нужны, то ли тоже приправы, то ли для отваров. В любом случае сыт этим не будешь.
Медленно двигаясь по кухне, я внимательно прислушивался, не пытается ли она влезть в меня.
Ни малейшего касания.
Надо бы радоваться, но почему‑то меня это настораживало… Или это я ее так напугал вчера? Хорошо, если все дело в этом… Да только не выглядит она напуганной. Ни капельки.
И ее приветливость мне не нравится.
— Почему вы вернулись? — донеслось из столовой. — Что случилось?
Та‑ак… Вот, значит, для чего были все эти улыбки?
Я распилил булочки, спрыснул водой и запихнул в микроволновку.
— Так почему вы вернулись? — снова поинтересовалась она.
Я лишь хмыкнул, не отвечая. Может быть, Гоша больше нет, но его слова я помню хорошо: знание — половина силы.
— Чай или кофе? — спросил я.
— Молока, будьте так добры.
Я вытащил подогретые булочки, ставшие мягкими. Составил на поднос масло, молоко и баночку черничного варенья. Нашел стакан, золотую ложечку, серебряный нож и понес все это в столовую.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
