Будет лучше, если она останется в нормальном сознании, — так я смогу научиться противостоять не только голой ярости и силе, но и хитрым атакам. Смогу обучиться всему, что меня может ожидать от чертовых сук. Но если придется, я ограничусь и тем, что смогу взять.
Я сделаю это.
— Не надо… — пробормотала она едва слышно. — Не надо…
Только не это. Только не это.
А потом я перестал слышать отголоски ее чувств. Она судорожно оттолкнулась от меня — от того, что я достал для нее из своей памяти. Схлынула из моей головы, как уходит от берега разбившаяся волна.
Она огляделась, словно очнулась от сна. Затравленно посмотрела на меня, вся съежившись на стуле. Обхватила себя руками. Ее кожа шла мурашками, она дрожала от холода. Взгляд стал бессмысленным, веки опустились…
Я подхватил ее прежде, чем она упала на пол.
Нет, милая. Падать на пол — это лишнее. Случайно разбить висок — теперь, после всего! — этого я тебе позволить не могу.
От алкоголя и полного желудка воды — воды, которой она была лишена столько дней, — она провалилась в тяжелый сон. Мне опять пришлось нести ее на руках.
В столовой никакой кушетки не оказалось, и я потащил ее через огромный холл, в правое крыло. Толкнул ногой первую дверь — это оказалась чья‑то спальня. Судя по мужской одежде на стуле, явно не ее, но здесь была кровать. И главное — с внутренней стороны двери в замке торчал ключ.
Не уверен, что ее слуги им пользовались — от кого им было закрываться? От своей хозяйки, которая способна в любой момент забраться в любой уголок их сознания? Скорее, просто дань старомодным дверным замкам. Что снаружи, что изнутри, они закрывались только ключом. То, что мне нужно.
Я уложил ее на кровать. Она дернулась и что‑то пробормотала во сне. Сон был тревожный.
Ну не мои проблемы. У меня и своих забот хватает.
На всякий случай я запер снаружи дверь спальни и стал обходить дом.
Есть над чем поразмыслить… Запертая дверь — это не совсем то, что способно ее остановить.
Я нашел еще одну жилую спальню, явно мужскую.
Ее спальню я нашел на втором этаже, в дальнем углу. Кровать была большая и мягкая, огромный камин, три высоченных окна… Стулья, обивка стен, покрывало на кровати, шторы — все темных красок, от сливового и темно‑фиолетового до черного, но все‑таки комната была самой уютной из всех, что я видел в доме.
Была хозяйкина — будет моя. Но не это я искал.
Библиотека, кабинет, еще две гостевые спальни, ванные, какая‑то пыльная комната… Я сбился со счета, обходя два этажа обоих флигелей, но все это было не то.
Задняя часть дома, три огромных зала, идущих анфиладой. Тоже не то.
За ними еще несколько маленьких комнаток, среди них я наткнулся на кладовую — опять не то, не то…
А потом я понял.
Вернулся в кладовую. Среди банок с красками, запасных кранов и труб было два мешка цемента. Недостатка в инструментах тоже не было. Цемент потом понадобится, а пока я отобрал нужные инструменты, сложил все в столярный ящик с ручкой, прихватил большой фонарь и спустился в подвал.
Свечи все еще горели. Воздух отяжелел вонью сгоревшего жира. Козлиная морда подозрительно глядела на меня.
Я поставил ящик на плиту алтаря, включил фонарь и опустился на колени. Я рассматривал швы. Каменные плиты были разные. Поменьше, побольше, совсем огромные… В центре подвала я нашел одну средних размеров — сантиметров пятьдесят на семьдесят — в окружении больших плит, куда более тяжелых.
Вот тут, пожалуй.
Я стал стамеской вычищать землю из стыков вокруг средней плиты. Земля слежалась — за десятки, если не всю сотню лет. Но мало‑помалу канавка вокруг плиты становилась глубже. Минут через двадцать плита зашаталась, и тогда я принялся ее выкорчевывать. Это оказалось куда сложнее…
Передышку я устроил часа через три — вымотавшийся, вспотевший и грязный, но довольный.
Оно того стоило.
Теперь каменная плита лежала в стороне. На ее месте краснели кирпичи, меж ними серый цемент, еще не схватившийся, а посередине торчала толстая труба с высверленной возле вершины дыркой.
Это было и с виду внушительно. Но на всякий случай я еще внутри сделал под стать. Глубже, под кирпичами, в цементе были стальные штыри, пронзая трубу, а концами уходя далеко под соседние плиты.
На всякий случай.
Едва ли у моей милой чертовой суки хватит сил просто вырвать трубу и кладку — цемент, кирпичи, труба со стенками в палец — это все я таскал сюда не одну ходку в кладовку и в старую конюшню, ныне гараж и сарай. Центнера два натаскал.
Но ведь чертова сука, на то и чертова, что вот сейчас я сижу довольный, в трезвом уме и твердой памяти, а через миг обнаружу, что сам же пытаюсь вырвать эту трубу из пола…
Не знаю, хватит ли у меня на это сил. Но лучше не рисковать, верно? Пусть лучше внизу будет еще и арматура, подведенная под соседние плиты.
Я собрал инструменты и потащил их к «козленку». Потом перетаскал туда из кладовки и другие, хоть как‑то похожие на те, которыми я пользовался. Ломы, лопаты, топоры, молотки, стамески, напильники, сверла…
Кавказец был запасливый парень, чтоб ему в аду хорошо горелось.
А еще был гараж с целым стеллажом инструментов.
Я вымок под дождем и обливался потом, а «козленок» тяжело осел, когда я наконец‑то закончил все таскать.
Руки‑ноги наливались тяжестью, хотелось присесть, а лучше завалиться спать. Надолго…
Но дело еще не кончено. Моему плану нужен замковый камень. Стальной и покрепче. Не так трудно, как таскать кирпичи, но времени уйдет много.
Только сначала надо проверить, как она там. Вода, пожалуй, уже сделала свое дело. Наполнила клетки, сделала кровь жиже — и теперь моя милая чертова сука должна испытывать зверский голод. Я набрал стакан воды, забрал со стола закусанную галету и пошел к ней.
Не царская трапеза, но ей на первый раз больше и не надо. Иначе желудок не справится. После двух недель без маковой росинки во рту, сейчас он сжался и ссохся. Желудочного сока почти не будет — не из чего. Сейчас накормить ее до отвала — лучший способ отправить на тот свет. И довольно мучительно…
Скрежет замка разбудил ее. Она приподнялась на кровати, обернулась — и вздрогнула, увидев меня. По лицу прошла тень.
Она тут же взяла себя в руки, и все же…
Мне понравился ее взгляд. Наверно, так смотрят на оживший кошмар. Стараясь уверить себя, что вязкий ужас прошел, то был лишь плохой сон… но кошмар вот он, перед тобой, никуда не делся.
Может быть, это и хорошо, что тогда в столовой все так сложилось. Что она была пьяна, слаба и так неосторожно и сильно нарвалась на то, что я ей подарил. А потом провалилась в тяжелый сон, от увиденного еще более мутный и болезненный… Картинка глубоко засела в ней. И уверенность в том, что я и с ней сделаю так же, если она меня вынудит.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
