Она успокаивается. Дает отвести себя к машине, и колонна разворачивается назад. На первом же перекрестке съезжают с трассы. Теперь едут местными дорогами. Небо светлеет справа.
А когда колонна в очередной раз останавливается у маленького кафе, женщина снова довольна. Она даже улыбается, ее пальцы нетерпеливо сплетаются и расплетаются, потирая кольца на руках, лаская холодноватые вершинки драгоценных камней.
Снова выезжают на широкое шоссе. Мчатся на север. Дорога то и дело поднимается и ныряет с холмов. Фонари погасли, небо отдалилось и стало выше — мутное покрывало далеко вверху.
Речушка, мост. На его ограждении свежая царапина и вмятина.
Поворот на странно знакомую дорожку. Впереди просека…
Колонна рассыпается. По две машины уходят вправо и влево, окружая лесок. Головная машина остается у начала просеки. С ней еще одна, шедшая в середине колонны. Эта осела сильнее других, словно в ней не двое или трое, а человек пять.
А две машины ползут вперед, теперь неспешно. Моторы едва урчат, их почти не слышно.
Машины ползут, пока не упираются в зад уазика, до боли знакомый. И модель, и… номер! Такой знакомый номер, но он уже позади. Четверо в плащах уже обходят «козленка». У всех есть оружие, но они его не достают. Зачем? Не понадобится. Человек в машине лежит уткнувшись в руль, спит, не замечая ничего. Но даже если бы и не спал, что бы это изменило?
Тот из них, который привык командовать, улыбается. Совершенно театрально облокачивается на заднюю дверцу и костяшками пальцев стучит в водительское стекло.
И в один тягучий, бесконечный ужасный миг я понимаю, что знаю этого человека, заснувшего за рулем. Это…
Я чувствую пальцы, холодные и онемевшие, зажатые между лбом и холодным рулем. И низ руля, давящий в грудь. Одна из его спиц под щекой. Прогнувшееся подо мной сиденье, призрачный запах бензина…
Тук‑тук‑тук!
Сердце захлебнулось дробью ударов, словно автомат очередью, я почувствовал эти судорожные толчки крови в висках, в ушах, за глазами. Я подскочил в кресле, пихнул руку под плащ к Курносому, разворачивая голову вбок, к стеклу.
Какой‑то миг мне казалось, что он стоит там, — его рука, стучащая по окну…
Слишком далеко, не у стекла. И не человек — ветка. Всего лишь ветка, и вовсе она не похожа на руку. А в боковом зеркале лишь бок «козленка» и пустая просека.
Цак‑цак‑цак.
Стучало не сбоку, а впереди.
Я медленно повернул голову. По капоту гулял огромный ворон. Когти цокали по железу.
Я ударил по стеклу. Пошла вон, тварь! Пошла вон! Чуть не рехнулся из‑за тебя!
Ворон поглядел на меня, склонив голову, и снова переступил лапками. Цак‑цак.
Разжав ладонь, я с силой шлепнул по стеклу. На этот раз звук вышел громким, а удар пронзил замерзшую руку будто ледышку, чуть не разлетелась на крошечные осколки, но это было ничто по сравнению с той яростью, что душила меня. Пошла вон, дрянь! Пошел вон!
Ворон с достоинством выдержал паузу, косясь на меня черными бусинами глаз — не боюсь я тебя, сам улетаю, — и лишь потом побежал по капоту, подпрыгивая, выше и выше, пока наконец махи крыльев не подхватили его.
Неспешно хлопая, перелетел на ветку над машиной. Развернулся на ней и снова уставился на меня.
Цук‑цук‑цук — все звенело железо, чуть тише.
Несколько секунд я не мог понять, что это. Цук‑цук‑цук — никак не желая кончаться, только я никак не мог понять, откуда идет звук. Еще одна черная гадина? Разгуливает по крыше, где я ее не вижу?
Здоровенная капля расшиблась о ветровое стекло, за ней другая, и вдруг хлынул ливень, по машине забарабанило со всех сторон.
Спать хотелось ужасно, но страх был сильнее.
Я перестал греть пальцы о чашку, в один глоток допил кофе. Безвкусный, явно перекипевший. Помои, а не кофе. Но горячий и с кофеином. А вкус мне сейчас неважен. Важен кофеин. Долил в чашку из огромного кофейника и снова проглотил черную бурду. Это была уже четвертая или пятая. Не помню.
Я глядел на стекло, мутное от хлещущих струй ливня, и глотал кофе.
Пальцы начинали дрожать, пожилая женщина за стойкой хмуро косилась на меня, но зато сон отступил.
Мне надо бежать дальше. Дальше, дальше, дальше. Не останавливаясь даже на час.
Это кафе я нашел на краю какого‑то маленького городка к северу от Москвы — даже не знаю, что за городок. Трасса на Москву режет его по центру, но выезжать на трассу я больше не решался. Полз по окольным дорогам и к городку выбрался с окраины. Выпить кофе, чтобы не заснуть за рулем и не угодить в канаву, — и дальше. Дальше, дальше, дальше…
Дождь хлестал по стеклу, размывая все, что снаружи. Смывая мою прошлую жизнь…
Забудь. Отныне ты не охотник. Отныне ты беглец. Трусливая овечка. А по твоим следам, вот‑вот нагонят, несутся псы — пурпурные слуги настоящих хозяев этого мира.
Поиграл в вершителя судеб? Поиграл — и проиграл. Проиграл жизнь Старика, Гоша, всех наших. И свою собственную…
Это сильнее меня. Этого не изменить. Можно лишь признать, подчиниться — и бежать прочь. Старик был прав. Старик…
Ярость накатила удушливой волной, я врезал по столу. Чашка и кофейник звякнули.
Женщина за стойкой вздрогнула, теперь она глядела на меня с опаской — за меня? или за кофейник и чашку? — но ничего не говорила. Не решалась. Напуганная, но покорная овца. Хоть на убой веди, так и пойдет следом. Дрожа от ужаса, но покорно и безропотно.
А теперь и я — такой же. Уступивший тому, что сильнее меня. Смирившийся. Струсивший.
Прошлая ночь и это утро, вся эта бесконечная езда из Смоленска, вокруг Москвы и дальше на север, прочь, прочь, прочь — лишь короткое начало куда более длинного бега. Мне теперь только это и осталось — бежать. Всю оставшуюся жизнь. Бежать, поджав хвост.
Я грохнул по столу кулаками. Но ярость не уходила.
Я ведь все знаю про этих чертовых сук, но отныне ничего не делаю. Лишь прячусь по углам и надеюсь, что хотя бы меня это не коснется… Хотя бы сам спасусь… Ведь это главное, так? Так, черт бы тебя побрал?! Спастись самому — это главное?!
Я стиснул края столешницы — до боли, до хруста суставов. Потому что да, все так, именно так. Спрятался в тени и тихонько отползаешь по стеночке. Прочь. Дальше и дальше. Делайте что хотите, только дайте мне уйти. Оставьте в живых меня. Дайте уйти мне. А там уж как хотите. Вы хозяева жизни. А я блошка, досаждавшая вам, но теперь почти раздавленная…
Почти?.. Почти?
Раздавленная. Целиком и полностью. Был охотник — и нет.
Я оттолкнул столик, он грохнулся боком и поехал по кафельному полу через весь маленький зал. Покатились, гремя, кофейник и чашка, блюдечки и солонки, рассыпались салфетки и пластиковые цветы из вазочки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
