что моя жена считает, что я недостаточно точно сообщил вам истинное положение вещей» [148]. Маркс считал, что Женни заставила его занять ложную позицию по отношению к Энгельсу.
«Теперь я могу без лишних церемоний сказать вам [писал он Энгельсу], что, несмотря на все давление, которое я испытывал в течение последних недель, ничто не тяготило меня – даже относительно – так сильно, как этот страх, что наша дружба должна теперь распасться. Я не раз говорил жене, что ничто во всей этой кутерьме не имеет для меня такого значения, как то, что из-за нашего паршивого мещанского положения и ее эксцентричных волнений я не в состоянии утешить вас в такой момент, а могу только обременять своими личными нуждами.
В результате мир в доме был сильно нарушен, и бедной женщине пришлось отвечать за свои поступки, хотя в этом не было ее вины, поскольку женщины привыкли требовать невозможного. Естественно, она понятия не имела о том, что я написал, но ее рефлексия могла бы подсказать ей, чем все это закончится. Женщины – забавные создания, даже наделенные большим умом» [149].
Дети также были причиной беспокойства Маркса и Женни. В 1860 году, когда Женни заболела оспой, девочкам было 16, 15 и четыре года. Женни было тем тяжелее переносить их бедность, что «милым девочкам, которые сейчас так прекрасно цветут, приходится страдать от этого» [150]. В начале 1863 года Женни дала следующее описание своих дочерей одному из друзей:
«Даже если слово “красавицы” им не подходит, я все равно должна сказать, даже рискуя быть осмеянной за свою материнскую гордость, что все они выглядят очень опрятно и интересно. У Женни поразительно темные волосы, глаза и цвет лица, и у нее очень привлекательная внешность с ее по-детски румяными щеками и глубокими, милыми глазами. Лаура, которая во всем на несколько тонов светлее, на самом деле красивее старшей сестры, так как черты ее лица более правильные, а зеленые глаза под темными бровями и длинными ресницами светятся постоянным огнем радости <…> Мы приложили все возможные усилия для их образования. К сожалению, мы не смогли сделать для них так много в музыке, как хотелось бы, и их музыкальные достижения не назвать выдающимися, хотя у них обеих очень приятные голоса, и они поют красиво и выразительно. Но настоящая сильная сторона Женни – красноречие; а поскольку у ребенка очень красивый голос, низкий и приятный, и с детства она страстно увлекалась Шекспиром, она, в сущности, давно бы уже вышла на сцену, если бы ее не сдерживала забота о семье и т. д. <…> Мы также не стали бы ставить никаких препятствий на ее пути, если бы ее здоровье было крепче <…> Третья, малышка, – средоточие сладости, очарования и детского задора. Она – свет и жизнь в доме. Все трое детей душой и телом привязаны к Лондону и стали полностью англичанками в обычаях, манерах, вкусах, потребностях и привычках, – и ничто не пугает их больше, чем мысль о том, что придется променять Англию на Германию <…> да и я сама нашла бы такую перспективу пугающей… Кроме того, Лондон настолько велик, что в нем можно раствориться…» [151]
Но не всегда все было так радужно. Марксу пришлось срочно просить Энгельса провести с ними несколько дней, так как «совершенно необходимо, чтобы мои дочери снова увидели в доме “человека”. Бедные дети были слишком рано потрясены мерзостями буржуазной жизни» [152]. Здоровье Женни-младшей было особенно плохим, она постоянно страдала от болей в груди. Это, по мнению Маркса, тоже объяснялось их бедностью: «Женни уже достаточно взрослая, чтобы ощущать всю тяжесть и шаткость нашего положения, и это, я думаю, одна из главных причин ее плохого здоровья» [153].
V. «Капитал»
Летом 1861 года, когда дело Фогта наконец-то осталось позади, Маркс всерьез приступил к работе над третьей главой «Капитала» в целом. В течение года работа продвигалась очень медленно, хотя Маркс считал, что ему удалось сделать свой стиль более понятным. К апрелю 1862 года он мог сказать Лассалю, что его книга будет готова через два месяца, и откровенно добавил: «У меня есть особенность: когда я вижу что-то, что я написал, месяц спустя, то нахожу это неудовлетворительным и переделываю все заново. В любом случае работа ничего не теряет от этого» [154].
Два месяца спустя он «работал как дьявол» [155], но не над третьей главой, а над историей экономической теории – в частности, над теориями прибавочной стоимости, – которую он хотел добавить к главе «Капитала» так же, как добавил историческое изложение теорий денег и обращения к «Критике политической экономии». Он будто хотел угодить тем, кто «измеряет стоимость книги ее объемом» [156]. Такова была обычная практика Маркса, когда домашние заботы нарушали его сосредоточенность – а 1862 и 1863 годы оказались одними из самых беспокойных в жизни Маркса, – обращаться к исторической части своей работы. К концу лета он впал в депрессию и высказал Энгельсу пожелание заняться каким-нибудь делом: «Суха, дорогой друг, теория, а зеленеет только дело. Увы, я слишком поздно это понял» [157]. Он перечитал «Положение рабочих классов в Англии» Энгельса, и его охватила ностальгия: «Как свежо, страстно и смело, без заученных и научных рассуждений рассматривается здесь этот вопрос! И даже иллюзия того, что завтра или послезавтра история выведет на свет результат, придает всему этому теплоту и живость, по сравнению с которыми поздний “серый в сером” чертовски неприятен» [158]. Несколько лет спустя он сказал одной из своих дочерей, что чувствует себя «машиной, обреченной пожирать книги, а затем бросать их в переработанном виде на свалку истории» [159]. К концу 1862 года он сообщил Кугельману, что «вторая часть наконец-то закончена», правда, с неизбежной оговоркой, что это «не считая копирования и окончательной полировки для типографии». Она будет содержать, продолжал он, «только то, что было задумано как третья глава первой части, то есть “Капитал вообще”. Это (вместе с первой частью) квинтэссенция, и развитие того, что последует за ней, будет легко завершить даже другим на основе того, что существует, – за исключением, возможно, отношения различных форм государства к различным экономическим структурам общества» [160]. Но болезнь помешала творческой работе в течение трех месяцев весной 1863 года, и Маркс сосредоточился на попытках придать исторической части ее окончательную форму. Однако он был уверен, что сможет быстро «переписать» оставшуюся часть [161]. Возможность конкуренции со стороны Лассаля подстегнула его, и к лету он регулярно работал по 10 часов в день, а в свободное время занимался дифференциальным исчислением. В середине августа он сообщил Энгельсу,
