На что Пардальян терпеливо отвечал одно и то же:
— Маму ты увидишь завтра, ангел мой.
Пардальян решил отвести всех в «Золотой ключ». Шевалье был уверен, что там девочку обласкают, уложат в мягкую постель, а с утра, задарят лакомствами — и малышка скоро наконец-то увидит отца и мать, которая выплакала по ней все глаза. Ребенок задремал у него на широкой груди — и спал, как ангелочек.
Они немного задержались на ферме, но скоро двинулись в путь. Шли медленно: иначе матушка Перрен не поспевала бы за мужчинами. До Монмартрской заставы они добрались лишь к одиннадцати. Ворота давно уже были на замке. Но стоило Пардальяну предъявить бумагу, как всю компанию тут же пропустили в город.
У таверны они появились почти в полночь. Подождали, пока мадам Николь оденется. Увидев Вальвера, трактирщица сразу сообщила тому о записке, которую отнесла в дом на улице Фуражек.
Не сказав никому ни слова, Одэ сорвался с места. Пардальян был в соседней комнате, укачивая проснувшуюся Лоизон, и ничего не заметил.
Вальвер вихрем влетел в дом, забыв об обычной осторожности, взбежал по лестнице, поспешно зажег свечу и схватил записку, которая лежала на виду, посреди стола.
Он жадно прочел ее и, смертельно побледнев, выпустил из рук.
— Проклятье! — страшным голосом воскликнул юноша.
Он ринулся на лестницу, выскочил на улицу и пулей понесся вперед.
Когда он оказался на площади Трауар, прозвучало двенадцать мерных ударов: полночь. Звонили колокола храма, к которому Одэ мчался во весь дух. За молодым человеком не угналась бы сейчас и добрая лошадь… А он, превозмогая себя, понесся еще быстрее, рыча на бегу:
— Опоздал!.. Слишком поздно!..
У входа в храм стояла дорожная карета, запряженная четверкой прекрасных коней. Ничего не замечая, Одэ влетел в собор. Народу там было немного, человек двадцать. Это были люди Кончини, среди которых выделялись господа д'Эйно, де Лувиньяк, де Монреваль и де Шалабр, лейтенанты Роспиньяка. Избранная публика собралась у небольшого алтаря в боковом приделе. Только там и был свет.
В первом ряду по одну сторону от прохода стояли Кончини — отец невесты, и Роспиньяк, жених. По другую — Леонора, мать, и Флоранс, невеста. Других женщин в церкви не было. Священник с двумя певчими из детского хора начал службу.
Ничего этого Вальвер не замечал. Он видел только смертельно бледную Флоранс и небольшую группу дворян, отделявших девушку от него. Одэ двинулся прямо на них, зычно крикнув:
— Флоранс!.. Я здесь!..
Задыхаясь от сумасшедшей радости, она отозвалась:
— Одэ!.. Сюда!..
Воспользовавшись всеобщим замешательством, девушка сорвалась с места и устремилась к Вальверу. И вот он уже прижал ее к себе. Вот уже повел к выходу, до которого было не более пятнадцати шагов.
До этого Одэ действовал, не рассуждая, словно потеряв рассудок. Вальвер не смог бы сказать, что он видел и слышал; он даже не смог бы сказать, видел ли и слышал ли вообще хоть что-нибудь: он летел, не замечая препятствий. Одна мысль вела его, как путеводная звезда: успеть, успеть любой ценой, пока не совершилось непоправимое.
Хоть юноша и повторял про себя: «Опоздал! Слишком поздно!», он все же добежал до церкви. Когда любимая оказалась у него в объятиях, к нему вдруг, как по волшебству, вернулось хладнокровие. Тихо засмеявшись, Вальвер успокоил Флоранс.
— Не бойтесь!.. Я с вами!.. И никому вас не отдам!..
Она ответила ему влюбленным взглядом и доверчивой улыбкой.
Одэ чуть отстранился и обнял девушку левой рукой. Теперь, когда граф обрел способность рассуждать, он прекрасно понимал, что вырвется отсюда только с боем. Ну что ж, черт возьми! Вальвер завоюет красавицу в отчаянной борьбе. Ему не терпелось выхватить шпагу. Но он бессознательно отдавал дань уважения святому месту. Итак, он выжидал. А шпага его готова была, так сказать, сама вылететь из ножен при малейшем подозрительном движении людей, собравшихся в храме. Крепко обнимая любимую за талию, Вальвер спокойно двинулся к дверям.
Все оцепенели. Стоявший у алтаря священник обернулся и прервал службу. Тут поднялся страшный шум: узнав Вальвера, его враги взвыли, как свора собак. Леонора метнулась к Кончини, готовая прикрыть мужа своим телом и, если понадобится, отдать за него жизнь. Прекрасно владея собой, она что-то шепнула ему на ухо.
Кончини встряхнулся и повелительным жестом остановил своих наемников. Те замолчали. Повернувшись к Роспиньяку, он грубо закричал:
— Чего же ты ждешь, Роспиньяк?.. Защищай свою жену, corpo di Cristo![8]
Барон повиновался, хоть и не без некоторого смущения. А ведь он не был трусом. Почему же его охватила неуверенность? Дело в том, что он узнал Вальвера. И тут же Роспиньяка парализована страшная мысль: «Он снова унизит меня у всех на глазах, как тогда, в Лувре!» И барон застыл на месте, А рука его потянулась не к шпаге, а к кинжалу, спрятанному под колетом: лучше заколоться, чем еще раз пережить такой позор!
И все же Роспиньяк превозмог ужас, извлек шпагу из ножен и шагнул вперед. Понимая, что это святое право жениха, его люди расступились и встали в круг. Влюбленные оказались в кольце. Но угрожал им пока только Роспиньяк.
Вальвер остановился. Его шпага вылетела из ножен. Бесконечно нежным движением он отстранил от себя Флоранс. И приготовился к бою.
Поединок был коротким, молниеносным. Даже не скрестив шпаг, без малейшего обманного движения, совершенно не защищаясь, Вальвер сделал стремительный выпад. Роспиньяк уронил шпагу, взмахнул руками и упал замертво. Вальвер обернулся. Краем глаза он еще раньше заметил, что путь назад отрезан. Надо было проложить дорогу через эту волчью стаю, которая вот-вот бросится на влюбленных. С невыразимой нежностью Одэ сказал Флоранс:
— Следуйте за мной… Не отступайте от меня ни на шаг… И не бойтесь…
Девушка улыбнулась и смело ответила:
— Я и не боюсь… Идите, я не отстану.
И он зашагал вперед, сжимая в руке обагренный кровью клинок. Честно говоря, Вальвер был несколько озадачен тем, что никто не пытался его остановить.
И тут дорогу ему преградил Кончини. Один Кончини. Скрестив руки на груди, маршал мрачно улыбался. Он знал, что ничем не рискует: простодушный влюбленный не посмеет поднять руку на отца своей суженой. Один раз Кончини уже проделал этот трюк. Почему бы, черт возьми, не попробовать еще раз?
Да, Вальвер не стал угрожать фавориту шпагой… Он просто отодвинул его левой рукой. Одно лишь движение, но какое!.. Кончини отлетел в сторону, опрокидывая стулья и скамейки. И тогда, потеряв голову от ярости и стыда, маршал завопил:
— Смерть!.. Смерть ему!..
— Смерть!.. Убить обоих! — завизжала Леонора, бессознательная ненависть которой прорвалась наружу.
