умереть?
Он раздраженно щелкнул языком и помассировал переносицу. Неделю он приходил к жене и слушал ее спокойное, ровное дыхание как величайшую драгоценность. Ведь оно означало, что Талила была жива.
Но стоило ей открыть глаза, не прошло и пары минут, и он вновь скрипит зубами, пытаясь обуздать все то, что вскипало в груди.
— Я не… ты должен понять… я не могла тебя оставить, понимаешь? Не могла, — пробормотала она уже гораздо более виновато. — Как бы я жила, зная, то ты…
— А как бы жил я, если бы ты не очнулась? — спросил он ожесточенно. — Или если бы твоя задумка не удалась, и ты осталась бы во власти Императора. Как бы жил я?..
Горечь его слов обожгла Талилу, и она зажмурилась.
— Довольно, — глухим голосом велел Мамору, взяв себя в руки. — Тебе нужно отдыхать. Я… мы поговорим после.
— Не уходи! — воскликнула она порывисто и сама устыдилась.
Муж удивленно на нее посмотрел.
— Я и не собирался, — он пожал плечами. — Я буду рядом.
***
Встать на ноги Талила смогла еще через неделю. Все это время она не видела никого, кроме мужа и слуг, от которых она не могла добиться и лишнего слова. И не потому, что они боялись нарушить запрет ее мужа.
Нет.
Они боялись ее.
Через неплотные сёдзи Талила также видела силуэты самураев, охранявших спальню: четверо у дверей и столько же снаружи, на деревянной веранде, что опоясывала дом. Она не знала, даже где находилась. Предполагала, что в столице — но не была уверена.
Мамору приходил по вечерам. Измученный еще сильнее, чем во времена жизни в лагере у горного перевала. Она о стольком хотела его спросить, но силы заканчивались слишком быстро, и она ничего не успевала. Оставаясь верным себе, Мамору не был особо многословен. Сказал лишь, что полководец Осака и Такахиро выжили в том пожаре и последовавшей за ним бойне.
Талила много спала, почти дни напролет. Просыпалась ненадолго, чтобы поесть, и вновь погружалась в сладкое забытье. Ей не снились кошмары, ей вообще ничего не снилось.
И она чувствовала, что силы к ней возвращались.
Капля за каплей.
Наконец, она почувствовала себя настолько отдохнувшей, что захотела выкупаться. Служанки натаскали горячей воды, и Талила с огромным удовольствием оттерла волосы и кожу до скрипа. И приказала принести себе чистую мужскую одежду: просторные штаны и куртку. Девушек не было долго, и она подозревала, что те дожидались разрешения Мамору на подобные вольности. Но к вечеру перед Талилой все же положили то, что она попросила.
Мамору вошел в спальню, когда она собиралась ужинать.
— Поедим вместе, — сказал он и сел рядом с ней за низкий стол, на котором была расставлена скромная трапеза: рис, жареные овощи, немного рыбы.
— Тебе уже лучше? — спросил, повнимательнее присмотревшись к жене.
На ее щеках появился слабый румянец — он не видел его очень, очень давно.
— Да, — Талила кивнула.
Она действительно перестала чувствовать эту вязкую, удушающую слабость. И каждый шаг больше не сопровождался головокружением. И колени перестали подгибаться, стоило ей встать с футона.
— Это хорошо, — скупо улыбнулся Мамору.
Он замолчал, когда слуги принесли посуду для него и добавили на стол еще несколько плошек и мисок с едой. Когда за девушками закрылись двери, он еще некоторое время прислушивался к опустившейся вокруг тишине, а затем кивнул сам себе.
У него начали понемногу отрастать волосы, и теперь голову покрывала короткая, темная и очень колючая щетина.
— Сегодня столицу покинули посланники от Сёдзан, — он заговорил, прежде чем Талила успела задать вопрос.
— Сёдзан? — эхом переспросила она.
Ей казалось, та война была так давно. Так далеко.
— Они своего не упустили, — Мамору дернул уголками губ. — Империя заключила с ними мирный договор. И уступила часть территорий.
— Подожди, подожди, — Талила так разволновалась, что даже перебила его. — Кто сейчас император?
— Его нет, — муж вновь усмехнулся и поднял руку, чтобы по старой привычке пригладить волосы.
Жесткие волоски царапнули ладонь, и по лицу пробежала запоздалая гримаса.
— Как это нет? — выдохнула Талила. — А ты?..
Она не знала, откуда шла эта уверенность. Они ведь даже не говорили об этом вслух, но она думала, что место брата займет Мамору. Это было так естественно и просто, как дышать. И потому услышанное привело ее в сильнейшее замешательство. Талила отложила в сторону палочки и вгляделась в мужа.
Тот пожал плечами.
— Сейчас Империей управляет Совет.
— Который возглавляет советник Горо? — бросила она едко и горько.
Мамору странно на нее посмотрел.
— Он больше ничего не сможет возглавить. Никогда. Он мертв.
В его потемневших глазах сверкнуло пламя, и Талила не стала больше ничего спрашивать. Как умер советник Горо — не имело никакого значения.
— Совет возглавляю я. Временно. И лишь потому, что все они были слишком напуганы в первые дни, чтобы возражать. Теперь же страх постепенно уходит. И я слышу все больше недовольных голосов.
Она потрясла головой, ничего не понимая.
— Я сожгла дворец… я думала, что убила почти всех… — прошептала в пустоту.
— Вельможи и министры потому и пережили уже второго Императора, что не так глупы, как он. Далеко не все были той ночью во дворце, Талила. Многие покинули его и разъехались по своим резиденциям. Сейчас уже сложно сказать, что произошло, но люди говорят, что огонь не сразу распространился на весь дворец. Ты держала его под контролем какое-то время. И благодаря этому спаслись и слуги, и женщины с детьми, и наложницы…
Она резко втянула носом воздух — затрепетали крылья — и отвела взгляд. Все время, которое она провела в этой комнате, Талила радовалась, что ей не снятся сны. Потому что так к ней в кошмарах не приходили воспоминания о той страшной ночи и о том, что она сотворила. Она могла дышать и могла жить.
— Я мало что помню… — она прочистила горло, — помню, как он нависал надо мной, и я почувствовала такую ненависть… она бежала по рукам вместе с огнем, и тогда расплавились кандалы. А после — в голове одни вспышки. Вот я вижу пламя, оно уничтожило крышу и рвануло в небо, а вот — уже ты идешь мне навстречу… А вокруг нас — гарь, копоть и горький дым.
Ее глаза увлажнились, и Талила замолчала, поспешно смахнула со щек слезы. Смотреть на Мамору было почему-то страшно. Напрасно она упомянула, что Император нависал над нею…
Когда она все же осмелилась взглянуть на мужа из-под длинных ресниц, то, вопреки своим страхам, не увидела на его лице ни злости, ни отвращения.
