нога мокрая». – «Как мокрая? У тебя сапоги новые». – «Нет, мокрая». Уже на китайском берегу поняли, что один сапог из старой пары. Лошадь у отца была Белоножка, передняя нога, как в белом носочке, на ней втроём верхом по броду ехали, впереди брат, я посередине, а сзади отец меня держит. С нами бежала ещё одна семья – Ефима Павловича Романова, родственники дальние. Их пятеро человек, один грудной, они на телеге. Та, ещё на советской стороне, перевернулась. Ребятишки заплакали, на них шикают: замолчите, не кричите, не дай Бог, пограничники услышат! На китайском берегу в фанзу отец завёл. Китаянки хорошие, одна увидела меня, заплакала, что-то лопочет, потом достала кусковой сахар, мне и брату даёт… Тёти жили в Хайларе. И мы туда поехали.
В церковь вошёл мужчина лет пятидесяти. Уверенный, громкий. Вошёл, как в музей. Показывая рукой на иконы иконостаса начал спрашивать:
– Это кто? А это? Бог?
Надежда Петровна ровным голосом объясняла.
– А это что за застолье? – поднял руку в направлении «Тайной вечери».
Потом спросил, как у продавца в магазине:
– А чудотворец у вас есть? Этот, как его…
– Никола Угодник, наверное, – сказала Надежда Петровна.
– Ну…
Надежда Петровна подвела к иконе, что висела на боковой стене. Мужчина посмотрел сначала издалека, затем поднёс лицо вплотную к изображению святого, что-то пытаясь разглядеть.
Надежда Петровна спросила:
– Свечи будете брать?
– Не нищие мы, возьму.
Выбрал большую, спросил, куда «втыкать». Поставил «о здравии», не перекрестился.
– Сколько раз плакала в детстве по ночам, – вернулась к своим воспоминаниям Мария Афанасьевна, когда ушёл мужчина, – да и сейчас иногда лежу, бессонница, а слёзы сами текут: зачем отец пошёл тогда? Зачем? Бывает, как разговариваю с ним, спрашиваю: «Папа, ну почему, почему ты так сделал? Обо мне не подумал?» Не попадись он пограничникам, совсем другая у меня была бы жизнь! Совсем! Разговариваю с ним и плачу…
– Я и сама не один раз ревела, – вступила в разговор Надежда Петровна, – особенно девчонкой: ну, почему отец заторопился раньше времени в наш двор. Да чёрт с ним, прости меня, Господи, с этим домом! Он так им дорожил! Гордился – свой дом! Ну, сожгли бы немцы. И пусть. Зато отец жив остался. И мама не умерла… Да на всё Божья воля…
Последний день с отцом навсегда врезался в память Марии Афанасьевны. Отобедав, было это в Хайларе, он собрался и ушёл, она осталась с тётей и братом. Под вечер отец вернулся верхом на Белоножке, заскочил в дом, очень торопился, взял сумку, была у него кожаная, на ремне… Весёлый… Сколько помнила его Мария Афанасьевна, всегда весёлый. Белозубая улыбка, чёрный густой чуб.
– Дней на пять уеду, – подмигнул и попросил дочь, – перекрести на дорожку.
У Марии не получилось. Креститься умела, но вот крестить другого…
– Не так, наоборот, – заулыбался отец, – вернусь, научу.
Пограничники и на этот раз не нашли бы. Узнав про облаву, Афоня спрятался в подполье у троюродного брата, что жил в соседнем доме. У того было два лаза в подполье, второй – тайный – в углу, на нём сундук стоял. За этим лазом была не сообщающаяся с подпольем нора. Афоня нырнул туда. Пограничники потоптались по дому, осмотрели по команде старшего подполье. Уже уходили, а хозяйка возьми и шепни им:
– Плохо искали?
И кивнула на сундук…
Мать Афони кинулась пограничникам в ноги, по земле ползала, просила:
– Отпустите! Он плохого никому ничего не сделал!
Не за тем ловили – взять и отпустить. Сами на лошадях, Афоню со связанными руками гнали до самой заставы бегом и били смертным боем.
С того дня навсегда исчез весёлый Афоня, пропал без суда и следствия…
– Тётку, что выдала отца, – с гневом сказала Мария Афанасьевна, – звали Прасковьей. Никогда ей не прощу… Никогда…
– Ну как не простить? По недомыслию она. Лукавый подтолкнул. Сама, наверное, всю жизнь каялась, такой грех на душу взяла…
– Нет! Никогда, умирать буду – не прощу!..
За спиной у Надежды Петровны стоял магнитофон. Надежда Петровна любила слушать православные песнопения, они тихо лились, не мешая старушкам беседовать. Мария Афанасьевна то и дело восклицала:
– Чесноков, а это “Херувимская” Музыческу.
Первый раз Надежда Петровна с удивлением подняла глаза:
– А вы откуда знаете?
– Я ведь много лет пела в Хайларе на клиросе. Регент Василий Иванович Кателенец меня ещё в приюте приметил и позвал… Отличный у него был хор. Сам пел баритоном, дочка – сопрано, а у сына Николая – бас. И голосина… Стоишь на обедне и волнуешься: вот сейчас «Отче наш» запоёт… Выйдет к аналою, начнёт дирижировать, вся церковь с ним поёт, а он басом… Из женских голосов альты хороши были. Валентина Михайловна Кириенко необыкновенно пела «Ныне отпущаещи раба Твоего»! Ты в церковную ограду входишь и уже слышишь её голос. Высокий, чистый! И сила какая-то неженская! Кажется, храм весь трепещет. У меня тоже был отличный голос, первое сопрано. Я и солировала. Василий Иванович мне предрекал будущее певицы. В Пасху мы ходили с хором по домам. Отслужим всенощную, поспим, отдохнём, днём обедни нет, и мы идём по домам состоятельных людей. И поём… Человек восемь соберётся. Везде принимали с радостью. Любили наше пение… И угостят, и деньги дадут. Я ведь с четырнадцати лет сама себя кормила. До четырнадцати в приюте, а потом по чужим людям в няньках, прислугах. А ходить по людям стала ещё в приюте, с двенадцати лет, где детей качала, где коров доила…
Мария Афанасьевна смахнула слезу, вздохнула и продолжила:
– Как мы любили в приюте праздники – Пасху, Рождество Христово! В Хайларе было благотворительное общество. Его представители приходили в приют, смотрели, как живём, расспрашивали нас. Перед Пасхой и Рождеством они ездили по Хайлару по богатым домам и собирали на приют. К этим праздникам все готовились, стряпали много, выносили стряпню в кладовки, амбары. И все знали: на приют надо обязательно отложить – это Божье дело, это Богу. Едет от дома к дому телега, простынёй застелена, и выносят хайларцы шанежки, печенье… И не только богатые, все старались… Ой, как мы ждали Рождество или Пасху Господню… У нас в приюте длинный стол стоял. На одну сторону девчонки садились, а на другую – мальчишки. На праздник рассядемся и ждём, как угощенье вынесут…
В будний день
