– Благодарю, вождь; я ожидал вашего ответа; однако ж моя честь заставляла меня сделать вам этот вопрос.
– Хорошо, – сказал Курумилла, – брат мой более не будет говорить об этом?
– Право нет, – весело сказал Валентин, – я очень рад, что счастливо окончил это дело, которое, признаюсь, внутренне очень меня мучило; теперь, я думаю, нам было бы не худо соснуть.
Все встали. Вдруг Цезарь, спокойно лежащий у огня, начал бешено лаять.
– Что еще случилось? – сказал Валентин.
Все с беспокойством начали прислушиваться, отыскивая оружие по инстинктивному движению. Довольно сильный шум, быстро увеличивавшийся, послышался недалеко.
– К оружию! – скомандовал Валентин тихим голосом. – Здесь со всех сторон дует ветер; не знаешь, с кем можешь иметь дело; поэтому лучше остерегаться.
В несколько секунд весь лагерь пробудился; солдаты приготовились принять незваного гостя.
Шум слышался все ближе и ближе; уже черные фигуры начинали неопределенно обрисовываться в темноте.
– Кто идет? – закричал часовой.
– Чилийцы! – отвечал твердый голос.
– Какие люди? – продолжал солдат.
– Люди мирные, – опять сказал голос, немедленно прибавивший, – дон Грегорио Перальта.
При этом имени все ружья опустились.
– Милости просим! Милости просим! – закричал Валентин. – Дон Грегорио, пожалуйте к вашим друзьям.
– Как я рад, что случай свел меня с вами так скоро! – отвечал с живостью дон Грегорио, пожимая руки, которые со всех сторон протягивали к нему друзья.
За доном Грегорио человек тридцать всадников въехали в лагерь.
– Так скоро? Что значат ваши слова? – спросил Дон Тадео. – Разве вы нас искали, любезный друг?
– Я нарочно для вас выехал из Вальдивии несколько часов тому назад.
– Я вас не понимаю, – отвечал дон Тадео.
Дон Грегорио сделал знак дону Тадео и двум французам следовать за ним и отошел на несколько шагов, чтобы никто, кроме его трех друзей, не мог слышать, что он скажет.
– Вы меня спрашивали зачем я вас искал, дон Тадео? – продолжал он. – Я вам скажу: меня прислали к вам наши братья Мрачные Сердца, которых вы вождь и король; они поручили мне сказать вам, когда я вас встречу: «Король Мрака, Чили в опасности! Один человек может спасти его, этот человек вы! Откажетесь ли вы принести себя в жертву для него?»
Дон Тадео не отвечал и склонил голову к земле; он, казалось, был сильно огорчен.
– Послушайте, дон Тадео, какую весть я принес вам, – с важностью продолжал дон Грегорио, – Бустаменте убежал!
– Я это знал! – слабо прошептал дон Тадео.
– Да, но вы не знаете, что этот негодяй успел привлечь на свою сторону ароканов; через неделю грозная армия этих свирепых воинов под начальством самого Антинагюэля и Бустаменте нападет на наши границы.
– Эти известия... – возразил дон Тадео.
– Верны, – с живостью перебил дон Грегорио, – верный шпион принес нам их.
– Вспомните, друг мой, что я передал всю власть в ваши руки, и уже не значу ничего.
– Когда вы отказались от власти, дон Тадео, враг был побежден, в плену; но теперь все переменилось; опасность угрожает больше прежнего, Чили зовет вас, останетесь ли вы глухи к голосу отечества?
– Друг, – отвечал дон Тадео глубоко грустным тоном, – меня зовет также другой голос, голос моей дочери... Я хочу спасти ее.
– Спасение отечества должно стоять впереди семейных привязанностей! Король Мрака, вспомните вашу клятву! – сурово сказал дон Грегорио.
– Но моя дочь! Мое бедное дитя! Единственное мое счастье! – вскричал дон Тадео голосом, полным слез.
– Вспомните ваши клятвы, Король Мрака! – повторил дон Грегорио мрачно. – Ваши братья ждут вас.
– О! – вскричал несчастный голосом, хриплым и прерывавшимся от горести. – Неужели вы не сжалитесь над отцом, умоляющим вас!
– Хорошо! – отвечал дон Грегорио с горечью, делая шаг назад. – Я удаляюсь, дон Тадео; десять лет мы сражались вместе и всем жертвовали для дела, которому вы нынче изменяете; пусть будет так... мы сумеем умереть за отечество, которое вы бросаете. Прощайте, дон Тадео, чилийский народ падет, но вы найдете вашу дочь и преклоните голову под проклятиями ваших братьев! Прощайте, не знаю вас более!
– Остановитесь! – отвечал дон Тадео. – Откажитесь от этих ужасных слов. Вы хотите? Хорошо! Я умру с вами! Поедем! Поедем!.. Дочь моя! Дочь моя! – прибавил он раздирающим душу голосом. – Прости мне!
– О! Я снова нахожу моего брата! – вскричал с радостью дон Грегорио, сжимая в объятиях дона Тадео. – Нет, с таким сподвижником Чили не может погибнуть.
– Дон Тадео! – вскричал Валентин. – Ступайте туда, куда призывает вас долг; клянусь, что мы возвратим вам дочь.
– Да, – сказал граф, пожимая руку, – хотя бы нам пришлось погибнуть!
Дон Грегорио не хотел провести ночь в лагере; каждый всадник взял к себе на лошадь пехотинца, и через час все они поскакали по дороге в Вальдивию.
– Дочь моя! Дочь моя! – закричал в последний раз дон Тадео.
– Мы ее спасем! – отвечали французы.
Скоро отряд чилийцев исчез в темноте. В лагере остались только Валентин, Луи, Курумилла, Жоан и Трангуаль Ланек.
– Бедный человек! – сказал со вздохом Валентин, смотря вслед дону Тадео. – Отдохнем несколько минут, – прибавил он, обращаясь к своим товарищам, – завтрашний день будет тяжел.
Пять авантюристов завернулись в свои плащи, легли у огня и заснули под защитой Цезаря, бдительного часового, который не даст напасть на себя врасплох.
ГЛАВА LXV
Совет
К полуночи началась гроза. Темнота была глубокая; время от времени ослепительная молния освещала пространство тем мимолетным блеском, который придает предметам фантастический вид. Деревья, потрясаемые ветром, который ревел с бешенством, сгибались как тростинки под напором бури; глухой звук грома смешивался с рокотом реки, разливавшейся по долине.
Небо походило на гигантский лист свинца, а дождь падал так сильно, что путешественники, несмотря на все свои усилия, не могли укрыться от него; их бивуачный огонь погас, и до рассвета они зябли под ураганом соединенных стихий, которые неистовствовали вокруг них.
К утру ураган несколько утих, и с восхождением солнца все исчезло. Тогда-то пять авантюристов могли заметить опустошения, причиненные ужасным наводнением. Деревья были переломаны, некоторые из них, вырванные с корнем бурей, валялись на земле. Луг превратился в широкое болото. Река, накануне еще столь спокойная, столь светлая, столь безвредная, все поглотила, катя грозные волны, покрывая траву и вырывая глубокие овраги.
Валентин обрадовался, что вечером расположил свой лагерь по склону горы, а не спустился в долину; если бы он поступил не так, может быть, он и его товарищи были бы поглощены бешеными волнами, когда река вышла из берегов.
