Внешне этот акт выглядел довольно двусмысленно, даже вероломно. А глубокой секретностью подготовки и ограниченным кругом участников действительно походил на заговор.
Руслан Хасбулатов, Председатель Верховного Совета Российской Федерации (1991–1993)
…Фактически это же был переворот, это был государственный переворот, с каким мы боролись в августе 1991-го. Втайне от органов высшей власти, от парламентов, втайне и от Горбачева обессилевшего, но тем не менее его как Президента СССР должны были туда пригласить! <…> Все было проигнорировано, все было сделано предельно цинично, коварно, подло, заговорщицкими методами. (стр. 181)
Сергей Бабурин, народный депутат РСФСР, член Верховного Совета Российской Федерации (1990–1993)
Советский Союз не распался – его разрушили. Это большая разница. Это не закономерный процесс умирания, это вполне четкий процесс демонтажа, где есть действия изнутри. (стр. 220)
Сами же участники подписания соглашений, признавая разрушительные для СССР как для государственного образования итоги, оценивают их значение совершенно иначе.
Леонид Кравчук, Президент Украины (1991–1994)
Это был единственный шанс тогда: страна уже валилась… Теперешние политики говорят, что мы ее развалили. Да нет, она уже валилась, мы только организовали этот развал таким образом, чтобы под ним не погибли миллионы людей. <…> Люди поняли, что страна жива до тех пор, пока ее держат в цепях. И как только цепи сняли, страна начала разваливаться. И наша миссия в Беловежье состояла в том, чтобы этот развал не произошел стихийно и с величайшими потрясениями. (стр. 246–248)
Станислав Шушкевич, Председатель Верховного Совета Республики Беларусь (1991–1994)
Нет, это не переворот. Это меры, которые были приняты при попытке переворота. И если бы ничего не было сделано, то дальше развал мог бы пойти уже кровавым образом. Попытка переворота была в августе – это ГКЧП. <…> И нейтрализация попыток этого переворота пошла уже с применением более человеческих, более гуманных приемов. Поэтому я не считаю Беловежские соглашения переворотом. Я считаю, что это был антипереворот. (стр. 260–261)
Геннадий Бурбулис, Государственный секретарь РСФСР, первый заместитель Председателя Правительства РСФСР (1991–1992)
…В декабре ни один институт государственной власти Советского Союза не работал. <…> …Перед нами был один только выбор: или мы разъезжаемся, ничего не предприняв, не решив, и сохраняем опаснейшую неопределенность, неуправляемость с накапливающейся уже угрозой гражданской войны за передел советского наследства, или мы принимаем решение, которое (я сегодня на этом настаиваю) было логическим завершением очень сложной работы. <…> Мы нашли достойный выход из этой ситуации. Была найдена ключевая формула: Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает свое существование. Мы бережно, даже деликатно, отнеслись к этой беде. Нет уже государства, оно беспризорное, и нужно было немедленно что-то предпринимать. Это была чрезвычайная ситуация. (стр. 274–276)
Прежнего государства уже не было, экономический обвал перестал быть угрозой и стал фактом, общество – деморализовано и растеряно. Крупнейшая в мире страна с многомиллионной армией и ядерным оружием оказалась на пороге неуправляемости и хаоса. И долгие месяцы никто не мог или не хотел остановить лавинообразно наступающую энтропию. Ладно ли, скверно ли, но такие охотники нашлись только в Беловежской Пуще.
Похоже, выбора действительно уже не было. Угроза безвластия начинала окрашиваться в совсем не парадные – в зловещие цвета.
Геннадий Бурбулис, Государственный секретарь РСФСР, первый заместитель Председателя Правительства РСФСР (1991–1992)
…Точная даже в нюансах формулировка всех 14 статей этого двухстраничного документа, который изменил мировую историю и предложил всему мировому сообществу новую картину мира. И не было еще такого, чтобы империя распадалась мирно, чтобы ядерная держава добровольно отказывалась от своего статуса. <…> …Мы создали мировой прецедент, который недооценен. (стр. 280–281)
Соглашения по существу зафиксировали фактическое положение дел, притормозили развитие ситуации по наихудшему сценарию и расчистили пространство для новой политической и общественной реальности. Главные заботы по трансформации и обустройству были еще впереди.
Ощущение неизбежности происходящего, видимо, подкреплялось тем, что фактическая ликвидация СССР, еще совсем недавно крупнейшей мировой державы, сопровождалось звенящим общественным молчанием. Не было ни торжеств, ни протестов – вообще никакой сколь-нибудь заметной реакции. Это производило странное, почти мистическое впечатление.
Сергей Бабурин, народный депутат РСФСР, член Верховного Совета Российской Федерации (1990–1993)
Мне довелось при ратификации «беловежья» спросить одного из членов нашего Верховного Совета: «Что вы делаете? Как вы, дважды Герой Советского Союза, можете от имени коммунистов России выступать за ратификацию Беловежских соглашений? Вы, уважаемый мною, всеми?» <…> Но это был глас вопиющего в пустыне. <…> …Я не смог всех убедить хотя бы проголосовать «против», потому что чувство отчаяния было свойственно и депутатам. (стр. 211)
Личная же, человеческая реакция самых разных людей, часто не совместимых взглядов и ценностей, была неподдельна.
Александр Руцкой, вице-президент Российской Федерации (1991–1993)
Я говорю: «Борис Николаевич, вы меня извините, но вы, видимо, не присягали на верность и служение родине, а я присягал Советскому Союзу и народу. И присяга принимается человеком один раз в жизни и отмене не подлежит. Теперь что получается? У меня просто отобрали родину, которой я присягал…» (стр. 61)
Сергей Бабурин, народный депутат РСФСР, член Верховного Совета Российской Федерации (1990–1993)
Гибель Советского Союза – это не просто абстрактная геополитическая катастрофа, это трагедия и народа, и конкретных людей. Для меня это личная трагедия, потому что произошло убийство моей родины. (стр. 210)
Геннадий Бурбулис, Государственный секретарь РСФСР, первый заместитель Председателя Правительства РСФСР (1991–1992)
…Сегодня до сих пор не осознается: то принципиальное фундаментальное обстоятельство, что это был не просто распад Союза Советских Социалистических Республик, это была, по крайней мере для меня, человеческая трагедия. Я, мои близкие – мы теряли свою родину, в которой выросли, за которую переживали: чему-то радовались, чем-то гордились, на что-то гневались, чем-то огорчались, ведь это была наша родина. (стр. 269)
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
