воины были — обычные люди, мечтающие о спокойной жизни, не более.
Но Ева понимала, прекрасно понимала. А вот нотация ее злила.
— Но ты сама ведь любишь убивать! Ты любишь войну! Ну, скажи, что нет?! — паучонок швырнула иглы в землю и пошла обратно к нодье и кошке.
— Да, люблю, — честно призналась Люция, помогая ногой себе вытащить очередной болт.
Ева остановилась. Потопталась на месте, обернулась.
— Я просто хотела быть, как ты, — развела руками, боясь поднять глаза.
Люция понимающе кивнула, поджав губы. Паучонок продолжала.
— Я хочу такую же жизнь, как у тебя! — она умоляюще посмотрела на небо сквозь верхушки елей, словно только оно и могло это исправить. — Не бояться ничего и никого! Не бояться, что кто-то сделает больно. Защищать тех, кто дорог! Отстаивать свои права! Быть важной! Быть известной! Чтобы одно мое имя вызывало у людей восхищение! — тараторила она, вытирая слезы. — Я хочу быть такой же сильной, чтобы на меня можно было положиться! Такой же храброй.
— А я хочу такую жизнь, как у тебя! — огрызнулась Люция.
Ева опешила.
— Что? — переспросила, не веря своим ушам.
Люцифера с треском сломала стрелу о колено, хмыкнула, глядя на застывшую Еву.
— Я хочу знать родителей, произведших меня на свет, какими бы они ни были, — пожала плечами. — Я хочу жить, зная, что будет завтра. Даже если там снова придется делать то же, что и вчера — говорить идиоту, что его ждет. Я хочу, чтобы ради меня сама госпожа Химари билась насмерть! — вскрикнула она, махнув рукой в сторону лагеря. — Я хочу быть любимой. Чтобы меня не использовали каждую минуту моей жизни, не вили веревки, не пытали, не травили, не мучили. Я хочу, чтобы мне не снились кошмары, которые не описать словами, — ее била дрожь. — Я не хотела убивать, воевать, бороться. Но у меня не было шанса выжить иначе. И это — все, что я умею, — она запнулась, подняла руки к глазам и стала перечислять, загибая пальцы. — Я умею читать, немного медленно, правда. Писать, шевеля непослушными пальцами. И лишать жизни — мастерски. В шахматы играю неплохо. Вот и все, что я могу, — усмехнулась, глянув на Еву. — Люблю ли я это? Люблю, потому что не знаю ничего иного. А если не любить то, что у тебя есть — лучше и не жить вовсе.
— Прости, — Ева опустила глаза. Ей стало все понятно. И безумно стыдно.
— Что? — не расслышав, переспросила Люция.
— Прости. Я, наверное, не хочу твоей жизни, — паучонок опустила глаза и стала перебирать в руках комок паутины. Успокаивало, занятые руки отвлекали. И это искусственное спокойствие придавало сил. — Я просто внимания хотела. Ты игнорируешь меня. Я, — она запнулась, вытерла рукавом глаза. — Я хотела, чтобы ты заметила меня, похвалила, полюбила, словно я тебе дорога. Мама никогда меня не любила. А ты… ты забрала меня, кормила, давала кров. Ты была мне как мать или старшая сестра. Я думала…
— Иди сюда, — Люция опустила стрелы и протянула Еве руку. — Не бойся, я редко кусаюсь.
И паучонок подошла, захлебываясь от душащих слез. Люция подхватила ее одной рукой за талию и подняла. Ева обняла ее ногами, обхватила за шею и взвыла, уткнувшись в плечо. А Люция гладила ее по спутавшимся волосам и смотрела за деревья на спящую кошку. Она вспоминала ее слова. Кошка искренне считала, что империя, лепрозорий бога — цирк несчастных уродов. И бескрылую не покидала эта мысль. Кошка, пережившая столько веков, наверняка знала, что говорит. И вполне могла быть чертовски права. Люция неловко коснулась губами мокрой и соленой щеки паучонка и понесла Еву назад, в тепло и покой.
— Ева, пожалуйста, никогда не проси силы. Никогда не желай ее. Никогда не мечтай о ней, — грустно шептала она паучонку на ухо. — Ты получишь ее, и тебе придется ее использовать. Поверь мне, лучше быть слабой и довольствоваться этим — тогда никогда-никогда не придется быть сильной. Пожалуйста, не повторяй моих ошибок.
#34. Возненавижу, если смогу; если не смогу, буду любить против воли
Добыча всего необходимого заняла у Хайме больше времени, чем он рассчитывал. Совсем некстати было и разовое вмешательство медведей, обеспокоенных судьбой своих старых друзей, волков. Слишком многое пришлось пустить на самотек, да и сложно было объяснить всем кошкам, рассчитывающим на него, почему он уходит, и почему им нельзя к своей принцессе. Однако, они собрали ему все необходимое и, пожелав Химари выздоровления и счастья, отпустили его, продолжив свою маленькую войну самостоятельно. Больше всего Хайме беспокоило то, что он не чувствовал вины и не считал себя в ответе за свой род. В его голове была только кошка — воспоминания о ней, тоска и бесконечное отчаяние.
В лагере царил порядок, в овраге были свалены трупы, в пролеске убраны ветки и кости, а у самого костра — тепло и даже уютно. Тихо тлела нодья, еловые лапы бережно укрывали шатер, пряча от снега, запасы вяленого и копченогомяса сушились в редких лучах зимнего солнца. Как будто кошка все убрала, ожидаяего. Теперь она, должно быть, дошивает очередное платье. Или, быть может, сладко спит, не дождавшись его.
Но Химари лежала недвижима на коленях Люции, а Ева вытаскивала пропитанный кровью сверток паутины из ее бока. Заменила на новый, белоснежно чисты, алый кинула в горку под елью, где уже лежали перевязки и скомканные блюдца паутины.
Кот догадался, что порядок — заслуга паучонка, а мясо, развешенное по веткам — забота Люции. Они ждали только его, бескрылая молча кивнула, посмотрев ему в глаза, а Ева кинулась в объятья, вжалась всем телом, уткнувшись носом в грудь и что-то забормотала.
— Оставаться здесь дольше нет смысла, — Люция укрыла кошку одной рукой и выжидающе глянула на Еву. — А Химари еще нужно подлатать.
Ева отозвалась сразу, бросилась к кошке, на бегу разматывая новую паутину.
— Я принес все, что вы попросили, — кот стянул с плеч мешки и поставил один из них, с теплыми вещами, поближе к укрытию. — Переодевайтесь, и мы двинемся в путь.
Он молча наблюдал, как бескрылая и паучонок, наловчившись, меняют кошке перевязки. Не было нужды спрашивать, приходила ли Химари в себя. Даже если и приходила, они вели себя так, словно ей не стало лучше. Переодели, сразу выбросив ржавое от засохшей крови кимоно, укутали в несколько слоев пледа, причесали и уложили на подстилку из шатра.
Кот остался с кошкой, пока Люция и Ева дербанили мешок с теплыми вещами и переодевались. Химари сильно
