– Хочешь прокатиться? Ты, вроде, маленькая, лёгкая, олень выдержит. Братцу твоему не предлагаю, под таким высоким хребет олешки мигом переломится.
Покататься на олене? Конечно же, я не могла упустить шанс насладиться новыми впечатлениями. Рюкзак пришлось прицепить к вьюку соседнего оленя, а в седло ездового мне помог забраться хозяин чума. Лучше бы я отказалась от такой поездки…
Ездить в седле мне уже доводилось, но тогда подо мной была крепкая спина лошади, а не оленья шкура, которая не особо срослась с мясом и потому ходит ходуном при каждом движении. Меня мотало из стороны в сторону вместе с седлом. В итоге, меня и Брума в капюшоне так укачало, что я попросила хозяина чума позволить мне идти пешком. Но на земле я себя уже не чувствовала так же уверенно, как и прежде. Ноги не слушались, и меня то и дело заносило в сторону. Хорошо, что рядом с нами возникла пятёрка ездовых оленей и сани, где сидел Микальган:
– Садитесь, едем вперёд. Они ещё долго будут плестись.
Эспин с недоверием оглядел парня, потом его сани, но всё же не стал возражать, а покидал наши рюкзаки в сани, потом усадил в них меня, сел сам.
По команде Микальгана олени тронулись с места. Как же мы быстро мчались. За пару минут упряжка оторвалась от каравана, ещё за пять обогнала других ездоков из племени Яломатке, а после уверенно устремилась вперёд.
– Микальган, – немного придя в себя, крикнула я ему, чтобы он точно услышал, – а ты сможешь отвезти нас завтра к Ясноморью? Твои олени очень быстрые. За сколько дней мы сможем попасть на север острова?
– Э, нет, – неожиданно ответил Микальган, – к Ясноморью я вас не повезу.
– Почему? – поспешила расстроиться я.
– Там в дне пути дорогу преграждают Многоглавые горы. Через них моя нарта не пройдёт. Вот до гор могу довезти, а там уже сами идите.
– Спасибо, – отлегло от сердца, – это очень здорово.
Полпути в санях и ещё полпути пешком – мы знатно сэкономим время. И ресурсы, о чём сильно печётся Эспин. Интересно, он до сих пор обижается на меня? И как только не заявил, что отказывается продолжать поход и возвращается в Сульмар – если честно, я ожидала от него нечто подобное. А он с самого утра и слова мне не сказал. Как и я ему. Просто не знаю, что говорить. Наверное, нужно будет начать с извинений. Всё-таки зря я вчера вспылила. Вот, сегодня Эспин воочию увидел Микальгана и вроде бы нисколько на него не сердится. Наверное, тоже отошёл от всех треволнений и теперь сожалеет, что вчера возвёл на меня напраслину. Может быть, он первым обратится ко мне с извинениями? Уж очень хочется на это надеяться, а то, боюсь, сама я примирительные речи не осилю, и снова всё закончится скандалом.
Глава 52
К новому чумовищу мы прибыли не так уж и скоро. Неподалёку виднелся берег моря, в другой стороне – склоны гор. И вправду, восемь конических чумов стоят в снежной долине, а рядом с ними чернеет постоянно движущаяся серая масса рогатых животных. Столько в стаде было оленей, у меня не получалось сосчитать. Несколько сотен, это точно.
Нас немедля пригласили в самый высокий чум – жилище семьи Яломатке. Внутри обитало человек пятнадцать: жена, старшие дети, младшие, жёны сыновей, внуки, вдова брата и её дети с внуками.
Гостевое место и угощения для нас нашлись сразу. Вернее, вначале был лишь чай, а после него мужчины покинули чум с обещанием, что скоро будет знатный пир в честь гостей, то есть, нас с Эспином.
В ожидании застолья, я повертела головой по сторонам, чтобы лучше разглядеть внутреннее убранство этого чума. Те же жерди и висящие на них шкуры с меховой одеждой и травяными корзинами. Те же табуретки из рогов, те же низенькие столики. А ещё круглый меховой ковёр с рисунком.
Его я приметила сразу, как только бросила взгляд на застеленную циновку рядом с собой. Серые куски меха перемежались с белыми, и в итоге получился замысловатый рисунок на тёмном фоне. По краям ковра бежали олени, почти такие же, как и на нагрудной сумке Эспина. А в центре запечатлелась странная фигура непонятного существа. Овальное тело, руки, ноги, на голове без шеи торчали уши наполовину стоячие, наполовину висячие.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Если бы мы сейчас находились в Сайшарынских горах, я бы решила, что на ковре запечатлён хухморчик, только весьма гигантский по сравнению с миниатюрными оленями. Но мы по-прежнему на Медвежьем острове, и кто знает, что хотела сказать этим ковром мастерица. Может это какой-то местный дух, охранитель очага? Надо будет потом спросить, а пока мне стало любопытно, что это за возня происходит снаружи.
Во дворе творилось неописуемое. Микальган тянул на аркане пойманного за рога оленя, а тот упирался изо всех сил. Я бы тоже упиралась, ведь перед чумом собрались мужчины с ножами в руках. Участь несчастного животного была предрешена. Его повалили на правый бок и занесли нож напротив сердца. Один точный удар, и кровь хлынула в услужливо подставленный котёл. Олень закатил глаза и больше не шевельнулся.
Не успела я прийти в себя от этого жуткого зрелища, а мужчины уже начали снимать с оленя шкуру, энергично просовывая кулаки между кожей и мясом.
Всё, больше я смотреть на это не могла. Скрывшись в чуме, я надеялась поскорее забыть страшную картину, когда животное с полными наивности глазами изловили его же хозяева и тут же передали смерти. Бедный олень, а ведь многие годы он верил людям.
Недолго я переживала об убитом животном, потому как вскоре переживать пришлось за саму себя. Молодой парень в потёртой парке занёс в чум котёл с кровью и подвесил его к цепи над костром. А потом в этот самый котёл женщины стали кидать куски мяса. Оленина будет вариться в крови? И это будут есть? Какой кошмар…
Я сидела тихо и старалась не привлекать к себе внимания. Может, про меня забудут и не станут угощать кровяным супом?
Пока варево бурлило и пенилось, я наблюдала за тем, что делают в чуме люди. Моё внимание тут же привлёк тот самый парень, что водружал котёл над очагом. Теперь он заносил в чум охапки хвороста и подкидывал ветки в костёр. Прибывший в чум Яломатке тут же приметил парня и начал его поучать:
– Что ты как немощная старуха? Быстрее шевелись, лентяй.
И парень шевелился, ещё активнее подкидывал ветки в огонь, помешивал варево, пока у котла его не сменила морщинистая жена Яломатке. А потом он принялся расставлять столики и табуретки, проверял, хорошо ли застелены циновки, на всех ли найдётся посуда. И всё равно Яломатке оставался недоволен:
– Лентяй, зря только тебя кормим. Смотри, отправлю тебя обратно в тундру. Ещё узнаешь, как был добр к тебе Яломатке, а ты этого не ценил.
А парень слушал и молчал, опустив плечи. Он продолжал подкидывать ветки и накрывать стол, а я не удержалась и вполголоса спросила у подсевшего ко мне Микальгана:
– Его что, тоже когда-то привели в стойбище за неуплату долга? Он что, кто-то вроде раба?
– Да нет, – весело усмехнулся Микальган. – Это Сулотынто, он пришёл в наш дом, чтобы отработать за мою сестру. Вон она.
Я посмотрела в сторону полога в противоположной стороне чума и увидела перед шкурой-занавеской девушку с роскошными толстыми косами, что спускались к талии по расшитой геометрическими орнаментами парке. Да, она и вправду хороша. Но неужели у несчастного парня совсем нет гордости, и ради невесты он готов терпеть всякие грубости от её отца? Собственно, об этом, хоть и в мягкой форме, я и спросила у Микальгана.
– Да нет, – снова рассмеялся он, – Это такой у нас обычай. Отец для вида ругает Сулотынто, испытывает его так. А Сулотынто молчит, потому что должен отцу показать, что не размазня он и не хлюпик, а всякие трудности выдержать готов. А раз не размазня он и работящий, за такого отец сестру с радостью отдаст и ещё семьдесят оленей в придачу. Вот Сулотынто и терпит, даже женскую работу выполняет.
– Варит?
– И хворост носит. У нас это только женщины делают. Вот если захочет парень в чей-то дом за невестой прийти, всегда собирает он охапку веток и идёт с ней в чум к отцу девушки – это знак такой, что он отрабатывать пришёл. И Сулотынто весной так же к моему отцу с хворостом пришёл, до сих пор отрабатывает – днём в чуме, ночью в стойбище.
