в рассказах нет ничего невероятного, ибо из дюжины пар женских глаз, не сияет ни один луч нежности: эти женщины способны на все, на что способны тигрицы, вне всякого сомнения.
Почти первый вопрос, который задают люди из этих лагерей, - воюют ли англичане и московцы. они либо слышали о нынешнем (летом 1885 г.) кризисе по вопросу о границе с Афганистаном, либо они воображают, что англичане и русские все время ведут своего рода беспорядочную войну. Когда я говорю им, что Московия - fenna (плохая), они неизменно выражают свое одобрение чувствам, охотно обращая внимание друг друга на мое выражение лица. Удивительно, с какой совершенной верой и уверенностью эти грубые соплеменники принимают любое заявление, которое я сообщаю, и как охотно они, кажется, основываются на простых утверждениях фактов, которые известны каждому школьнику в христианском мире. Я развлекаю их своей картой, показывающей им положение Стамбула, Мекки, Эрзерума и городов в их собственном Курдистане, которые они радостно узнают, когда я называю их по имени. Они глубоко впечатлены «степенью моих знаний», а некоторые из наиболее глубоко впечатленные наклоняются и благоговейно целуют Стамбула и Мекку, когда я их показываю. Во время такого приятного времяприпровождения, в палатку приходит пожилой шейх, и тотчас же начинает устраивать своим подданным разнос из-за меня. Кажется, что они были виновны в нарушении прерогативы шейха, в том, чтобы развлекать меня самим, вместо того, чтобы отвести меня в его личную палатку. После того, как шейх всех отчитал не стесняясь в выражениях, он сердито приказывает нескольким молодым мужчинам сразу же пойти вон. Виновные - некоторые из них могли бы легко перебросить старика через плечо - инстинктивно подчиняются. Но они уходят со скоростью улитки, опустив виновато головы, но, бормоча гневные рычания, которые полностью предают их не прирученный, непреклонный характер.
После двухчасового путешествия по дороге среди постоянно меняющихся склонов холмистой местности, я выехал в плодородную долину, изобилующую деревнями, пшеничными полями, фруктовыми садами и бахчами.
В эти дни я вынужден время от времени превращаться в прачку. Останавливаясь у первого же небольшого ручья в этой долине, я приступаю к столь обременительным обязанностям, а на берегу разворачивается представление для заинтересованной и интересной аудитории. Два злобных - выглядящих клептоманьяками, пастуха, почти не имеющие одежды, присматриваются к моей одежде, высыхающей в кустах, с томительной жадностью. Вряд ли необходимо добавлять, что я смотрю на них с таким же интересом, как и они на меня. Ибо, хотя мне жаль, что их гардероб так скуден, у меня нет ничего, что я мог бы я мог пожертвовать из своей одежды. Сеть ирригационных канав, многие из которых переполнены, затрудняют движение по этой долине на велосипеде, и около полудня я добираюсь до большой деревни, на подъезде к которой я и велосипед замазаны грязью, после пересечения участка, где три дюйма пыль, это нормальное состояние дороги.
Здесь я получаю легкий воздушный ужин, из хлеба и винограда, который приправлен интересом и единодушным беспокойством всего населения. Чтобы заставить замолчать их шумную назойливость и немного успокоить, я прилагаю отчаянные усилия пытаясь прокатиться по невозможной для катания поверхности, и пожинаю заслуженную награду за то, что позволил нарушить свою невозмутимость, я падаю и слегка выгибаю руль.
Пока я ем под пристальными взглядами удивленной, комментирующей толпы, почтительно одетый человек протискивается сквозь плотную массу людей вокруг меня и объявляет, что сражался при Осман-паше в Плевне. Какое это имеет отношение ко мне, является загадкой. Но сам человек и каждый турок патриотического возраста в толпе, очевидно, ожидают, что я продемонстрирую свое одобрение. Поэтому, не зная, что еще делать, я сердечно пожимаю человеку руку и скромно сообщаю своей внимательно слушающей аудитории, что Осман-паша и я - братья, что Осман уступил только тогда, когда подавляющее число москвичей доказало, что это его kismet сделать это. И что русским никогда не будет позволено оккупировать Константинополь. Утверждение которое я делаю, воспринимается вероятно, этой простой аудиторией с чувством, как будто они унаследовали некую новую идею национальной жизни. Во всяком случае, они кажутся весьма удовлетворенными тем, что я говорю.
После этого люди, кажется, находят материал для бесконечного развлечения между собой, противопоставляя marifet велосипеда с marifet их скрипящих арб, которых, кажется, довольно много в этой долине. Они используются главным образом для сбора урожая. Грубо изготовленные, используются и изнашиваются в этих горных долинах, не выезжая за пределы холмов, которые окружают их со всех сторон. Из этих деревень люди начинают проявлять тревожную склонность следовать за мной на некотором расстоянии на ослах.
Этому нежелательному признаку их характера, конечно, легко противостоит короткий рывок, где возможен набор скорости, но это душераздирающая вещь - идти милю по непроезжей дороге, в компании с двадцатью назойливыми katir-jee, их крошечные ослы наполняют воздух удушающим облаком пыли. Во всем мире нет ничего, что могло бы так эффективно покорить гордый, надменный дух велосипедиста или так быстро и полностью погасить его последний мерцающий луч достоинства. Это одно из удовольствий езды на велосипеде по стране, где люди после наводнения катались на ослах и верблюдах.
В нескольких милях от деревни я встречаю еще одного кандидата на лечение. На этот раз это женщина из веселой компании наездников на ослах, едущих из Йозгата к соляным шахтам. Они смеются, поют и в остальном развлекаются по образу вечеринки в Новой Англии. По ее словам, болезнь женщины - это «fenna ghuz», что, по-видимому, является термином, используемым для обозначения воспаления глаза, а также «сглаза»; но, конечно, не будучи ghuz hakim, я ничего не могу сделать, кроме как выразить свое сочувствие. Плодородная долина постепенно сжимается в узкое скалистое ущелье, ведущее в холмистую местность, и в пять часов я достигаю Йозгата, города с населением в тридцать тысяч человек, расположенного в низине среди гор, которые едва ли могут называться долиной. За три с половиной дня я проехал сто тридцать миль от Ангоры.
Все в Йозгате знают Юванаки Эффенди Тифтичхоглу, которому я принес рекомендательное письмо. И вскоре после того, как я добрался до города, я, в качестве почетного гостя, удобно расположился на мягком диванчике в большой приемной этого достойного старого джентльмена, в то время как полдюжины слуг почти опрокидывают друг друга в своем стремлении подать мне кофе, вишнер, сигареты и т. д. Кажется, они полны решимости интерпретировать малейшее движение моей руки или головы в некое желание, которое я и сам не могу объяснить, и, воображая таким образом, они постоянно подпрыгивают передо мной со всевозможными
