удивительными вещами. Тевфик Бей, генеральный управляющий Eegie (компания, обладающая монополией на торговлю табаком в Турции, за которую они платят правительству фиксированную сумму в год), также является гостем гостеприимного особняка Эффенди Тифтичхоглу и сразу же отправляет посланника к его агенту, г-ну Дж.О.Тчетчайну, жизнерадостному греку, который говорит по-английски довольно свободно. После приезда этого джентльмена мы вскоре пришли к более совершенному пониманию друг друга, и очень приятный вечер был проведен в церемониальном приеме толп посетителей, в которых я действительно, похож на монарха на утреннем выходе, кроме того, что это вечер вместо утра.
Открытая дверь сохраняется для всех, а свита моего хозяина и обслуживающий персонал заняты тем, что подают кофе направо и налево. Даже попрошайкам в лохмотьях позволено проникнуть в приемную, выпить чашку кофе и с любопытством взглянуть на англичанина и его чудесную арбу, слава о которой разлетелась как лесной пожар по всему городу. Сам мой хозяин довольно сильно занят возвращением саламов более выдающимся посетителям, помимо того, что следит за слугами, помогая им справиться с задачей раздачи кофе способом, удовлетворяющим его либеральным представлениям о гостеприимстве. Но он руководит всем с чувством легкого достоинства, которое приятно наблюдать. Улица перед резиденцией Тифтичхоглу на следующее утро кишит людьми. В данных обстоятельствах больше невозможно вести открытую жизнь. Входные ворота должны быть заперты, и никому не разрешено входить, кроме привилегированных лиц. В полдень Каймакан и несколько чиновников представились и попросили меня поддержать их, проехав по ровному отрезку дороги напротив муниципального конака. Поскольку я намерен оставаться здесь сегодня, я не ставлю никаких возражений и сопровождаю их немедленно. Толпа становится дико взволнованной, когда видит, как я появляюсь на велосипеде в компании с Каймаканом и его сотрудниками, потому что они знают, что их любопытство, вероятно, скоро будет удовлетворено. Это не простая задача, пересечь улицы, потому что, как во всех восточных городах они узкие и теперь забиты людьми. Снова и снова Каймакан вынужден дополнять усилия недостаточной силы zaptieh своим авторитетным голосом, чтобы сдержать волнение и дикие крики «Bin bacalem! Bin bacalem». (Поезжай, чтобы мы могли видеть - новшество в bin, bin, которое проявилось после пересечения долины Кизилырмак), которые возбуждаются, постепенно вырастая в громкий рев толпы.
Шум оглушительный, и задолго до того, как мы достигаем места, Каймакан раскаивается, что вытащил меня. Что касается меня, я, конечно, раскаиваюсь в том, что вышел, и у меня есть еще более веские причины для этого, потому что мне еще нужно будет вернуться в дом Эффенди Тифтичхоглу. Самое большее, что может сделать недостаточный отряд присутствующих zaptieh, когда мы прибываем напротив muncipal konak, - это удержать толпу от продвижения вперед и не дать им сокрушить меня и велосипед.
Они пытаются держать узкий проход через бурлящее море людей, блокирующих улицу, чтобы я поехал вниз. Но в десяти ярдах впереди переулок заканчивается массой коронованных фесками голов. Под впечатлением, что на велосипед можно сесть на скоку, как на лошадь, Каймакан просит меня сесть, сказав, что, когда люди увидят меня верхом и готовы к старту, они сами уступят дорогу. Видя полную бесполезность попыток объяснения в существующих условиях, среди вызывающего крика «Bin bacalem! Bin bacalem» я сажусь и медленно кручу педали по изогнутой «трещине» в плотной массе людей, которую zaptieh сумели создать неистовой поркой направо и налево передо мной. Получая, в конце концов, больше открытого места и гладкую дорогу, я уезжаю от толпы, и Каймакан посылает одного быстроногого zaptieh за мной, с инструкциями, чтобы проводить меня обратно в Тифтджиоглу окольным путем, так чтобы избежать возвращения через толпу.
Однако сброд не так легко обмануть и стряхнуть, как думает Каймакан. Проскальзывая по различным коротким путям, им удается перехватить нас, и, как будто факт, что они обнаружили и настигли нас в попытке ускользнуть от них, оправдывает их свободу действий, их «Bin bacalem!» теперь превращается во властный крик властного большинства, настроенного на то, чтобы делать все, что им заблагорассудится. Это худшая толпа, которую я когда-либо видел в путешествии. Волнение накаляется, и их крики «Bin bacalem!» несомненно, можно услышать за мили.
Мы окружены облаками пыли, поднятыми множеством ног, жаркое солнце свирепо смотрит на нас, бедный zaptieh, в тяжелых верхних сапогах и совершенно новой униформе, достаточно тяжелой даже для зимы, работает из всех сил, чтобы защитить велосипед, пока, с потом и пылью, его лицо не покрылось пятнами, как татуировкой у жителя островов Южного моря. Не в состоянии продолжить, мы стоим на месте и просто занимаемся тем, что защищаем велосипед от столкновения и беседуем с толпой. Но единственный ответ, которое мы получаем в ответ на все, что мы говорим, это «Bin bacalem».
Один или два свирепых, буйных молодых человека рядом с нами, ободренные нашей очевидной беспомощностью, настойчиво лапают велосипед. После того, как меня несколько раз оттолкнули, один из них даже начинает угрожающе относиться ко мне, когда я в очередной раз отбрасывал его отвратительную руку.
В таких обстоятельствах карательное правосудие, быстрое и впечатляющее, является единственным правильным курсом. Оставив на мгновение велосипед на zaptieh, в отсутствие палки, я чувствую себя в праве преподать виновнику короткий урок в благородном искусстве самообороны, первый урок бокса, когда-либо проводимым в Йозгате.
В западном мире это было бы что угодно, но не акт усмотрения, вероятно. Но на этих людей удар оказывает благотворное влияние. Идея попытки возмездия - самая далекая из их мыслей, и во всей этой непристойной толпе. Пожалуй, не один я весьма рад такому обороту событий. Каждый, из тех, кто мог видеть или слышать, как я наказал одного из них, сейчас невольно благодарили Аллаха за то, что не он сделал это и не он получил. Было бы бесполезно пытаться описать, каким образом нам, наконец, удалось при содействии еще двух zaptieh вернуться к Эффенди Тифтичхоглу, и я, и zaptieh просто неузнаваемы из-за пыли и пота. Zaptieh, сначала смыв полоски грязи со своего лица, теперь демонстрирует широкую, честную улыбкой человека, кто знает, что он вполне заслуживает того, о чем он просит, и говорит: «Эффенди, бэкшиш».
Нет ничего более правильного, чем то, что честный парень заслуживает кого-то бэкшиша. Но я так же в равной степени уверен, и в том, что я единственный человек, от которого у него есть хоть какой-то шанс получить что-нибудь. Тем не менее, идея просто дать бэкшиш, после того, что я только что пережил, просто как акт примирения, кажется мне нелепой, и возможность вовлечь улыбающегося, добродушного zaptieh в
